Понедельник, день Луны [4]. Дворец Посейдона на Елисейских Полях похож снаружи на эфемерный замок из песка, возведенный на пляже и ждущий очередного прилива, чтобы исчезнуть. Внутри дворец смахивает на рыбацкий склад: лодки, сети, раковины, амфоры. Вдоль стен аквариумы с водорослями, анемонами и разноцветными кораллами.

Сегодняшний наш преподаватель – великан с квадратной седой бородой. Он не выпускает из рук трезубец и всюду таскает его с собой, скрежеща им по полу. Выражение его лица не предвещает нам ничего хорошего. Сердито глядя на нас, он грохочущим голосом зовет:

– Атлас!

Атлас водружает на подставку посреди зала «Землю‐18» и ретируется без привычного нытья.

Посейдон подходит к шару и смотрит на него через линзу своего анха, как следователь, ищущий отпечатки на месте преступления.

– И вы называете это «миром»!

Мы испуганно ежимся на своих скамьях.

– А я говорю, что есть планеты, из-за которых следует краснеть их создателям! – Он ударяет трезубцем по своему письменному столу. – С тех пор как я стал богом-учителем, я ни разу не видел такого жалкого мира. Чего вы надеетесь добиться с этим убожеством, даже недотягивающим до сферы?

Учитель встает и прохаживается перед помостом, то грозя нам трезубцем, то зло дергая себя за бороду.

– Сплошь бугры! Никуда не годится! Вы, живо за Кроносом!

Ученик, в которого он ткнул пальцем, молча вскакивает и исчезает, чтобы вернуться с все таким же растрепанным, как и в прошлый раз, богом времени.

– Ты меня звал?

– Да, Отец. Видали, каким мусором намерен пользоваться новый курс в качестве мира-исходника?

Кронос смотрит на нашу работу в свой окуляр часовщика, кривится и отвечает извиняющимся тоном:

– Кажется, когда я дал им космическое яйцо, все было в норме…

– Значит, все испортил Гефест. Приведи его, ученик! – командует бог морей.

Тот же самый гонец бежит за богом-кузнецом. Тот появляется, поддерживаемый двумя женщинами-роботами, заботящимися о его равновесии. Он тут же понимает, что с «Землей‐18» не все в порядке, и начинает рассматривать ее через линзу своего анха.

– Сойдет… Отличное – враг хорошего, – бурчит он.

Раздражительный Посейдон не может этого стерпеть.

– Вот как? Отказываюсь иметь дело с этой «Землей‐18»! Делайте что хотите, либо исправьте мне эту, либо я жду «Землю‐19».

Мы помалкиваем. Если наши преподаватели не могут сговориться, то нам, новичкам, не престало встревать.

– Новая планета, что с нее взять? – возражает Гефест. – Все начать сначала – значит задержаться с учебной программой. Нет уж, не капризничай, берись за этот несовершенный мир.

Отец и сын поедают друг друга свирепыми взглядами. Посейдон первым опускает глаза и вздыхает.

– Хотя бы убери эти бугры, Гефест.

Бог-ювелир неохотно подчиняется, ему помогает бог времени: он ускоряет ход часов, чтобы быстрее остыли вулканы, с которыми возится первый.

– Теперь дело за тобой, мы сделали все, что смогли, – говорит Гефест, жестом приказывающий своим женщинам-роботам увезти его в его кресле на колесиках. Им помогает Кронос, тоже спешащий унести ноги.

– Несовершенный мир на минеральной стадии никогда не преобразуется в совершенный мир на более продвинутых этапах эволюции, – бубнит Посейдон после ухода своей родни. – Планета – все равно что живое существо. Ей надо дышать. Вы никогда не задавались вопросом, почему хлебная корка такая неровная? Взгляните на эту халтурную планету!

Максимально сильной молнией из своего трезубца он улучшает «Землю‐18» в некоторых местах и выпрямляется с хмурым видом.

Гаснут последние огнедышащие горы, как свечи на юбилейном торте, из них продолжает валить в небо белый дым, переходящий в облака. Из облаков получается атмосфера, понемногу кутающая планету, как ватная фуфайка.

– Кто получил самую высокую отметку на прошлом уроке? – спрашивает бог морей, гася в зале свет.

Руку поднимает Сара Бернар.

– Вам и нанести первый удар по мячу. Выстрелите в облака. Хватит одной слабой молнии.

Она подчиняется. Немного удивленная этой просьбой, она целится из своего анха в облачный слой. От попадания ее молнии светлые облака «Земли‐18» собираются вместе, густеют и становятся сначала темно-серыми, потом непроницаемо черными тучами. В них уже сверкают молнии, не имеющие отношения к нашим анхам. Нам видны только мигающие белые точки. От них из атмосферы планеты к ее поверхности тянутся нити. Из черных туч обрушивается вниз бурный ливень.

Посейдон манит нас к шару, полюбоваться этим зрелищем. Все борозды на планете наполняются буроватой водой. Разделяющие континенты глубокие впадины понемногу затопляются. Долины уходят под воду, появляются озера, порой вода из них выплескивается, по поверхности вьются реки, ветвящиеся на речки и ручьи.

Потом дождь прекращается, словно тучи иссякли полностью. Черная пелена сереет, белеет, становится прозрачной и, наконец, рассеивается. Пространство между атмосферой и поверхностью планеты заполняется воздухом, вода становится темно-синей.

Посейдон включает свет.

– Настает самый интересный момент всей вашей учебы. Прямо здесь и сейчас мы создадим Жизнь.

Он пишет на доске: «Сотворение Жизни» и ниже:

0. Начало. Космическое яйцо.

1. Материя. Минералы.

2. Жизнь. Растения.

Мне вспоминается энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания Эдмонда Уэллса: 2, растения. Горизонтальная черта под кривой, опора на землю, любовь к свету…

Посейдон учит нас, что делать. Нужны крохотные импульсы молнии на нити ДНК с точностью до атома. Так мы запишем программу живого существа. Это будут как бы перфорации на древних лентах, аналогичные будущим компьютерным программам. Посейдон уточняет, что важно зафиксировать эту память ядром.

Мы вольны помещать на нити ДНК все, что придет нам в голову. Мы будем программировать цвет, размер, форму, вкус, разные варианты толщины кожицы, прочность, долговечность.

Просто невероятно, чего можно наворотить при помощи всего-навсего водорода, кислорода, углерода и азота, ведь все живое – это сочетание этих четырех атомов. Все остальное сделает программирование ДНК.

– Для каждого своего творения, – продолжает Посейдон, – вы должны найти способ питания и способ размножения. Нащупывайте, изобретайте, ищите решения. Давайте волю своей фантазии. Без колебаний заселяйте пропасти в морских глубинах, пещеры, трещины, саму поверхность океанов. Действуйте по собственному усмотрению. У вас есть несколько часов. Будет время исправить ваши сочинения и приспособить их к заданным климатическим условиям.

Мы уподобляемся автомеханикам с выпачканными отработанным маслом руками, когда ныряем вглубь клеток. Я вожусь с последовательностями ДНК, как будто ремонтирую двигатель. Потом укладываю хромосомы в ядра, как провода в мешок. Поначалу все мои структуры неудачны. Оболочка моей клетки непрочная или же ДНК моего ядра слишком невероятна.

Но постепенно я проникаю в загадку взаимодействия, происходящего в моих изделиях, и получаю самую элементарную форму жизни, сферическую бактерию с одной-единственной клеткой, содержащей ядро и его ДНК.

Ответ на первый вопрос Посейдона – о способе питания – таков: моя бактерия поглощает свет путем фотосинтеза и кусочки органических молекул, остатки забракованных моими соучениками черновиков. Ответ на второй вопрос – о размножении – прост: партеногенез. Клетка делится на две новые клетки, совершенно идентичные материнской.

Я подглядываю за Фредди Мейером, работающим рядом со мной.

У него уже получилось нечто многоклеточное, типа водоросли. Рауль сварганил очень простой вирус, стойкий и способный питаться и размножаться. Эдмонд Уэллс изготовил губку, питающуюся не только светом, но и газом. Благодаря системе фильтрации его творение не травится кислородом, ранее ядовитым для любой формы жизни. Благодаря этой энергетической подпитке оно отрастило нити и с их помощью передвигается. Мата Хари не стала тянуть, а взяла и изобрела половое размножение: созданные ею организмы не делятся, а соединяются и смешивают свои генетические коды.

– Недурно!

– Пришлось нелегко, – признается она. – Я прошла через стадию каннибализма: один организм хватал другой для соединения двух ДНК. Я поняла, что лучше будет действовать в два приема: сначала слить две клетки в организм с двумя ДНК, а потом получить третью, сочетание двух.

– 1 + 1 = 3, – шутит Эдмонд Уэллс.

В данный момент этот девиз кажется мне невероятно сильным. Как только возникла жизнь, формула 1 + 1 = 3 стала секретом эволюции. Посейдон, бродящий за нашими спинами и проверяющий, как идут наши дела, решает поддержать Мату Хари. Другие ученики спешно копируют эту революционную систему, позволяющую выйти из цикла одиночного воспроизводства и перейти к размножению с участием двух отдельных особей.

Мы строим и разрушаем, совершенствуем наши прототипы, создаем все более сложных существ. Тут и планктон, и дафны, и черви. Некоторые уже замахиваются на рыб, но Посейдон их останавливает. Ничего с глазами, ничего со ртом, не отходить пока что от растительного мира, от второго уровня.

Мы принимаем эти ограничения. Моя «Пенсонетта» – розовое водное растение, бледное, но стойкое. Она размножается на раз-два благодаря системе фильтрации а-ля Эдмонд Уэллс и половому механизму моего собственного изобретения – выбросу гамет в воду. Короче, в ней собраны все последние находки.

«Разорбакетта» Рауля – анемона с длинными щупальцами. Эдмонд трудится над «Уэллсеттой», сиреневой водорослью, смахивающей на салат, с системой капсул, наполненных воздухом, благодаря которым она может держаться на воде и, следовательно, получать больше кислорода и света. Меня это восхищает, ведь моя глубоководная «Пенсонетта» получает кислород только из воды и довольствуется слабым светом, просачивающимся через верхние слои воды.

«Хариетта» Маты Хари – простой красный цветок, растущий из земли. Его сердцевина регулярно выплевывает в воду гаметы, которые, встречаясь с другими гаметами, рождают другое растение. Они уже кишат в первобытном океане, и я замечаю, что разнообразное половое размножение всех этих растений помогает каждому приспосабливаться к среде обитания.

У Гюстава Эйфеля получилось нечто броское, очень красивое. Коралловый механизм его творения растет, у него наполовину минеральная, наполовину растительная структура, оранжево-розовая окраска диссонирует с темно-синим цветом воды. Скромник Фредди Мейер придумал мох небесного цвета, светлый, тонкий, цепляющийся к камням и окрашивающий их в бирюзовый цвет. Мягкий черно-желтый кустарник Сары Бернар красив, но размножается с трудом.

Нас окружает обильная растительность, более полутора сотен видов, и некоторые из них не имеют никакого отношения к богам-ученикам. Возможно, они родились спонтанно. Посейдон предостерегает нас от недооценки растений: при своей неподвижности они обладают огромной силой.

– Вспомните, – говорит он, – в своей последней жизни смертных вы обожали растительный мир, который здорово на вас влиял. Кофе пробуждает. Тростниковый и свекольный сахар придает энергии, шоколад тоже – недаром некоторые не могут без него обойтись. Не говоря уже о чае и табаке. Простой лист, а воздействует на весь организм. Он влияет на жировой баланс, на сон, на настроение. Забавно, растение манипулирует человеком, каково? Сколько цивилизаций пострадали от растений? Ни одно измерение эволюции нельзя недооценивать, даже если на первый взгляд оно кажется вам малозначительным. Оно еще как может поставить подножку!

Посейдон гладит свою короткую белую бороду, нагибается, изучает, делает пометки – и, наконец, объявляет победителя. Золотой лавровый венок достается Бернару Палисси. У мастера керамики получилось маленькое, но очень быстро растущее растение, питающееся только светом и кое-какими химическими элементами из почвы.

Проигравший – Винсент Ван Гог. Его водное растение с золотисто-желтыми лепестками – вылитый подсолнух, снабженный механизмом, до которого мог додуматься он один: это система изменения окраски, изначально предназначенная для камуфляжа, но быстро измененная автором так, что теперь его «Гогетта» меняет цвет просто так, для красоты.

– В природе эстетика – бесполезная роскошь, – строго комментирует Посейдон. – На этом этапе эволюции первейшая забота – эффективность.

Несколько художников ропщут в знак солидарности с неудачливым импрессионистом, сам Ван Гог тоже не соглашается с поражением.

– Я не согласен! – протестует он. – Цель эволюции – не эффективность, а именно красота. Моя «Гогетта» – вовсе не ошибка дебютанта, я трудился во имя совершенства, прискорбно, что вы не в состоянии это понять.

– Весьма сожалею, господин Ван Гог, – сухо отвечает бог морей. – Правила Олимпии определяете не вы. Добиться успеха – здесь значит выполнить требования преподавателей, а не продиктовать свои собственные законы.

Ван Гог выхватывает свой анх, но рядом уже отряд кентавров со щитами, местный спецназ. Живописец выпускает в них молнию, но они без труда ее отражают. Тогда, отчаявшись, он оборачивает оружие против самого себя, выстреливает себе в ухо и падает. Люди-кони уносят тело. Вся сцена длится считаные секунды.

Промежуточный итог: 139 – 1 = 138.

Никто не шелохнулся. Все уже привыкли к покорности. Удивительно, как быстро мы приняли «их» правила игры. Лучшим – лавровые венки, худшим – выбраковка. Мы превратились в заурядный класс, где все ученики мечтают сдать экзамены, боясь исключения.