Сожженные нивы. Картина разорения. Развороченные, заросшие кустарником дороги. Выпотрошенные дома, где ютятся немногочисленные голодранцы, готовые убить за крошку съестного. Стайки одичавших детей, воюющие за пропитание с организованными собачьими сворами. Беглая солдатня, нападающая на редких путников, тянущихся к воображаемым лучшим горизонтам, чтобы их обобрать и перебить.

В 2222 году население «Земли‐17» забыло мораль и медицину. Выживших косят эпидемии. Нет больше ни телевидения, ни радио, ни глобального взгляда на вещи. Цивилизация уступила место неумолимому насилию, воцарился принцип «каждый за себя». Я всматриваюсь через свою линзу в каждый из семи континентов, ища малейший признак обновления.

Настойчивость помогает мне отыскать в глубине лесной чащи племя, уже построившее деревню. Хижины на сваях стоят тесным полукругом. У большого костра в центре деревни греются люди, их волосы смазаны жиром зверей и утыканы птичьими перьями.

Возврат в первобытные времена…

Сидящий в углу старик обращается к внимательно слушающим его детям. Вместе с ними я узнаю историю краха этого мира, которую он слышал от своего отца, а к тому она пришла от памятливого предка.

– В былые времена, – рассказывает старик, – люди летали по небу. Разговаривали друг с другом на расстоянии с разных концов планеты. Совершали дальние путешествия в своих кабинках. У них были машины, думавшие лучше и быстрее людей. Они даже умели светить без огня. Были времена, когда сотни народов вели мирную жизнь благодаря своей «демократической» цивилизации. Но со временем несколько стран, богатых сырьем, стали отказываться от этих «демократических» ценностей в пользу религии Запрета. Переходившие в эту веру называли себя «запретителями». Они заставляли о них говорить, убивая приверженцев других культов, поджигая их храмы; потом они взялись за умеренных из своего же числа и, конечно, за своих противников. В местах сбора верующих и демократов они подкладывали бомбы, взрывы которых приводили к несчетным жертвам. Не зная, как реагировать на эту волну насилия так, чтобы не предать свои ценности, демократы сначала закрывали глаза на происходящее, потом попытались умиротворить «запретителей», соблазняя их особым отношением. Но те увидели в этом признак слабости и только участили нападения. Чем больше неистовствовали «запретители», тем настойчивее демократы искали объяснения всех этих убийств, находили для них оправдания и винили самих себя в их провоцировании.

Преимущество «запретителей» перед демократами и верующими других конфессий состояло в самоуверенности, в убежденности в справедливости своих идеалов и в простоте их проповеди. В отличие от других, живших в сомнениях и в признании сложностей, они преспокойно запрещали своим женщинам получать образование и работать, держали их взаперти, принуждая рожать детей и стряпать. Демократы были уверены, что это мракобесие не может не исчезнуть в мире, где побеждает наука, логика и технология. Но они заблуждались. Движение «запретителей» росло и ширилось, особенно среди противников прогресса. Сначала оно охватывало самые неимущие слои, видевшие в нем свой реванш, а потом распространилось на интеллектуальные круги, усмотревшие в насилии и в простоте некий новый проект будущего.

Одна за другой демократические страны становились на колени, уступали, переходили под иго людей этой простой веры. Не оказывая им прямого сопротивления, они продолжали спорить и ссориться между собой по вопросу наилучшего способа остановить эту напасть. Такого способа не нашлось. Еще держались последние очаги сопротивления, но страх уже властвовал повсюду. Все правила диктовали теперь «запретители». Люди переходили в их веру, чтобы жить в мире или просто спастись. Потом они приняли учение «запретителей». Женщины покорились мужчинам, мужчины – своему главе, который имел над ними полную власть. Никто уже не отваживался высказывать собственное мнение, никто не смел учиться чему-либо, кроме той самой религии, собственное мнение попало под запрет. Всем приходилось бесконечно молиться в положенные часы, на пытавшихся уклониться от молитв быстро доносили соседи.

– Почему так получилось? – спрашивает кто-то из детей.

– У демократов были вопросы, а у «запретителей» ответы. Когда от демократии остались только мелкие очаги, где фанатики продолжали устраивать свои слепые покушения, истинный предводитель «запретителей» сбросил, наконец, маску. Он оказался не командиром одной из вездесущих террористических ячеек, а одним из высших руководителей богатейшей сырьевой державы, всегда заявлявшей о поддержке демократии. В запретительной системе двоедушие считалось военной хитростью.

Этот руководитель заявил, что впредь он будет единственным глашатаем религиозной истины, и установил во всем мире свою диктатуру. Для этого он создал иерархию вождей высшего и второстепенного калибра, преданных лично ему. Закон диктовала полиция, политическая и религиозная. Всему населению запрещались любые удовольствия, зато он сам, его семья и вся его родня жили в роскоши и разврате, купаясь в золоте. Себе они ничего не запрещали.

– Они продолжали летать, ездить без лошадей и зажигать свет без огня? – звучит вопрос.

Старик откашливается, чтобы дать правильный ответ.

– «Запретители» преследовали ученых и инженеров из опасения, как бы те не изобрели новое оружие сопротивления. Любой, похожий на интеллектуала, подвергался смертельным пыткам, чтобы не получила распространения теория, заведомо признанная подрывной. «Запретители» стали швырять в костры научные книги, уничтожать «чуждые» произведения искусства. Гибли врачи, по большей части демократы, считавшиеся колдунами, из-за недостатка медицинской помощи распространялись эпидемии. Отменив образование для женщин, технологии и медицину, «запретители» взялись за путешествия, музыку, телевидение, книги, даже птицам нельзя было больше петь, ведь их пение считалось конкуренцией призывам на молитву… «Запретители» переписали под себя историю, наложили запрет на любые развлечения, кроме обязательного присутствия на казнях, устраиваемых на стадионах. Всюду властвовал страх.

– Как же выжили мы? – спрашивает детский голос.

– Тиран умер от старости, его сыновья передрались между собой в погоне за властью. Не стало ни сильной армии, ни единой религиозной полиции. Теократическая империя развалилась. Бывшие офицеры превратились в разбойничьих атаманов. Там и сям хозяйничали самостоятельные банды. Правилом стало «убей, иначе убьют тебя». Некоторые, не желавшие, как наши старики, признавать право сильнейшего, бежали из городов, прятались в лесах, подальше от солдатни, фанатиков и разбойников. Поэтому мы до сих пор здесь, поэтому я могу поведать вам вашу историю.

– Я бы все отдал, чтобы подержать в руках книгу, – признается кто-то из детей. – Вот бы узнать, как человек взлетел в небо, подобно птице, поговорить на расстоянии, получить свет без огня…

Я не верю своим ушам.

Другие боги-ученики узнают вместе со мной о событиях, происходивших с 2035 по 2222 год. Мы недоверчиво переглядываемся. Неужели настолько просто опрокинуть в архаику успешную цивилизацию?

– Почему, по-вашему, захирела эта планета? – спрашивает Кронос.

– Из-за диктатуры религиозного тирана, – отвечает один из нас.

– Это только симптом. Жду от будущих богов большей глубины.

– Демократы воображали, что демократия сильнее фанатичной веры. Когда они очнулись, было уже поздно. Они недооценили противника.

– Уже лучше.

– Демократы привыкли к удобствам, обленились, расхотели драться.

– Неплохо.

Все начинают говорить одновременно, спеша изложить свои версии. Кронос требует жестом, чтобы мы отвечали по очереди. Руку вскидывает Эдмонд Уэллс.

– Слишком велик был разрыв между самыми образованными и большей частою населения. Элита прогрессировала все быстрее, а у большинства не было никакого понятия об устройстве машин, которыми оно ежедневно пользовалось. К чему поднимать потолок, когда проваливается пол?

– Их тревожил собственный успех. Они не могли его осознать. Неудача возвращала их в понятный, спокойный мир, мир прошлого, – говорит Сара Бернар.

– Можно подумать, что плохие ученики обрубили все надоевшие им связи, чтобы спокойно пребывать среди посредственностей, – высказывается Гюстав Эйфель.

– Постепенная утрата свободы мышления, отказ от прогресса, от всех знаний, от равенства полов, вручение своей судьбы самых отсталым и циничным во имя принципов… равенства, – формулирует Вольтер.

– Чрезмерная оторванность от природы, – добавляет Руссо.

– Потеря чувства красоты, – вторит ему Ван Гог.

– Опора на технологии. Уверенность, что наука сильнее религии, – замечает Сент-Экзюпери.

– Сомнение в науке и уверенность в религии, – уточняет Этьен де Монгольфье.

– Все потому, что религия неоспорима, а наука целиком соткана из вопросов.

– Кретин на кретине, поделом им! Они получили по заслугам! – бушует Жозеф Прудон.

– Зря ты так, – возражает ему Вольтер, – просто им не повезло.

– Они провалились, это главное, – заключает анархист. – Религия – ловушка для балбесов, вот вам яркое доказательство.

– Не все религии одинаковые. Всего одна проповедовала насилие как мистический акт, так ее адепты установили сплошной террор, – говорит Люсьен Дюпре.

– «Земля‐17» вернулась в стартовое состояние. Примените ваши таланты божественной импровизации, – предлагает Кронос.

Правило игры таково: каждый из нас выбирает наугад одно из людских скоплений и пытается запустить его эволюцию.

Мы принимаемся за дело. Используя сны, молнии, помощь медиумов, мы стараемся повлиять на шаманов, колдунов, священников и художников, чтобы через них улучшить повседневное существование этих обездоленных. Кнопка D на наших анхах позволяет вмешиваться в конфликты, поражая врагов того или иного племени. Самым креативным личностям мы подсказываем научные открытия, технические новшества, находки в ремеслах. Это непросто. Проснувшись, люди уже не помнят своих снов, а наши подсказки они порой понимают наоборот. Медиумы лучше проникают в их желания. У меня от тупости остальных опускаются руки.

Но мало-помалу «язычники» осознают мое существование, начинают меня чтить, а я учу их какому-никакому порядку.

Сначала наши божественные проявления изумляют, потом пугают, потом завораживают. На «Земле‐17» проклевываются новые религии. Зло выкорчевывается злом. У моих друзей тоже появляются поклоняющиеся им народы. Особенно сильно верят в Мэрилин. Даже при наивысшем взлете ее земной славы тогда о подобном почитании не было речи.

Эдмонд Уэллс ничего не говорит, он наблюдает за этими людьми, как когда-то за муравьями.

Кронос расхаживает за спинами своих учеников, время от времени он наклоняется и проверяет их достижения. Его морщинистое лицо остается невозмутимым, никто не догадывается, нравится ему происходящее или нет. Мари Кюри раздражена нервозностью своего человечьего стада. Сара Бернар хохочет над враньем своих подопечных. Эдит Пиаф управляет своими, напевая себе под нос. Мата Хари хранит непоколебимое спокойствие мадонны.

Два часа мы свободно проверяем наши способности, потом бог времени бьет в гонг и предлагает нам сопоставить достигнутые результаты. Большинство не преуспело больше, чем я, за исключением, наверное, Люсьена Дюпре, чьи подопечные кое-чего достигли. Он передает им свои послания. Его люди – островитяне, им до поры до времени не угрожают хищные соседи, вот они и практикуют искусство коллективного проживания, как хиппи 70-х годов. Они мирные и безмятежные. У них свободные нравы, все участвуют во всем.

Кронос записывает свои наблюдения в блокнот и спрашивает о нашем первом впечатлении.

– Если слишком их пугать, они погружаются в мистицизм, – констатирует один из богов-учеников.

– Если предоставить их самим себе, то они делают глупости в буквальном смысле слова, то есть впадают в животное состояние, – сетует другой.

– Если они перестают бояться наказания, то забывают обо всяком уважении.

– Почему, по-вашему? – спрашивает наш преподаватель.

У каждого свой ответ.

– У них естественная тяга к смерти и разрушению. Без полиции и наказаний они никого не уважают, – жалуется одна девушка.

– Почему? – допытывается преподаватель.

Отовсюду сыплются ответы:

– Наверное, из-за своей бестолковости.

– Наверное, из-за нелюбви друг к другу.

– Наверное, из-за нелюбви к глобальному проекту своего вида.

– Наверное, они его не видят.

– Наверное, они его не представляют.

– Из-за жизни в постоянном страхе, – предполагаю я.

Кронос поворачивается ко мне.

– Раскройте свою мысль.

Я размышляю вслух:

– Страх ослепляет их и мешает представить, что они могут долго жить в мире.

Эдмонд Уэллс качает головой.

– Им страшно, потому что их сознание находилось еще на слишком ранней стадии развития, а технология совершила невероятный рывок. У них были потрясающие приборы, а душа еще ходила в третий класс. Вот они и вернулись к технологиям одного с их духовным развитием уровня. Базовая технология для базовых умов.

Большинство учеников не возражает. Кронос тоже как будто удовлетворен этим ответом.

– Погодите-ка! – не выдерживает Люсьен Дюпре. – Есть и такие, но не все же! Мои, к примеру, перестали бояться и взяли курс на любовь. Третий класс позади, они в четвертом, им уже брезжит пятый.

– У тебя получается, потому что их у тебя мало, – предлагает объяснение его сосед.

– Их всего двести-триста. Раньше человечество насчитывало двенадцать миллиардов душ, а теперь сократилось до трех по милости религиозного психопата, но лиха беда начало. И потом – то, что смогло разрушить небольшое количество решительных поклонников этой религии, другие смогут возродить благодаря своей духовности.

– Да, но их новая религия – это мы, – иронизирует Прудон. – Они изобрели одну религию, теперь ее заменяет навязанная. В чем разница?

– Я говорил не о религии, а о духовности.

– Хрен редьки не слаще.

– Я считаю наоборот. Религия – это навязанный всем запас готовых идей, а духовность – возвышенное представление о том, что превосходит нас, причем у каждого оно свое собственное, – настаивает Люсьен Дюпре.

– А что ты скажешь о Главном Боге, будто бы обитающем наверху? Религия это или духовность? – насмешливо спрашивает Прудон.

Чтобы спорящие не слишком увлекались, Кронос опять ударяет в гонг.

– Пора переходить к следующему упражнению. Сделанное во имя нас будет во имя нас же разрушено, – объявляет он, поглаживая бороду. – Пора обрушить на нашу черновую планету божий гнев.

Все часы показывают одно и то же время, 19 часов, снаружи темнеет.

– Возьмите свои анхи и поверните до упора колесико D.

– Получится геноцид! – восклицает Люсьен Дюпре.

Кронос увещевает недовольного:

– Всякий эксперимент касается небольшого меньшинства. Ты добился ограниченного успеха с несколькими сотнями подопечных, но миллиарды пребывают при этом в плачевном состоянии, и их страданиям пора положить конец.

– Моя община доказывает, что их можно спасти. Мой «ограниченный», как вы сказали, успех, может стать заразительным, – упирается Люсьен Дюпре.

– Твой успех доказывает, что ты – вполне умелый бог, уверен, что в Большой Игре ты будешь творить чудеса.

– Что еще за «большая игра»?»

– Игра богов-учеников, игра Y.

– Я хочу не игр, а дальнейшей помощи моей маленькой общине. Взгляните, как они счастливы! У них теперь деревня, они трудятся вместе, не собачатся, занимаются искусством, поют…

– Это всего-навсего капля чистой воды в загрязненном океане. Все, пора поменять воду, – начинает сердиться Кронос.

– А можно как-нибудь их отделить, пипеткой, что ли? – на всякий случай спрашиваю я.

– Старье, оно старье и есть. Эти люди, к которым вы так привязались, потому что успели с ними познакомиться, погрязли в дурных привычках за миллионы лет ошибок и насилия. У них были взлеты и падения. У них уровень сознания, как у наших народов Античности. Рабская ментальность. С такими каши не сваришь. Они еще даже не полноценные люди. На шкале сознания они на отметке 3,1 из 10. 3,1, слышите? Ваша отметка – 7! Они – животные…

– Даже животные достойны жизни, – возражает Эдмонд Уэллс.

– Не придумывайте им добродетели, лучше вспомните их грехи. Разве вы не видели, как они пытают, совершают несправедливости, погрязают в фанатизме, в малодушии, в дикости, наконец? Не поняли, с какой легкостью всей планете, не оказавшей никакого сопротивления, была навязана упрощенная религия насилия? А это произошло. И произойдет снова. Увы, дорогой мой Люсьен, эти людишки обречены…

Несколько учеников бормочут слова одобрения. Кронос пользуется этим, чтобы глубже забить гвоздь.

– Вы попросту добиваете агонизирующее человечество. Чего только не было на его веку! В его календаре целых 2222 года, а на самом деле все три миллиона лет. Оно мучается ревматизмом и онкологией. Уверен, если бы оно могло говорить, то взмолилось бы, чтобы его прикончили… Это не преступление, а эвтаназия.

Люсьен остался при своем мнении.

– Если это и есть божественность, то я пас. – Он поворачивается к нам. – Вы тоже должны отказаться. До вас не доходит, что вас принуждают к подлости? Берется планета, с ней играются, а потом ее губят. Давят людей, как каких-нибудь… насекомых!

Эдмонд Уэллс морщится, но опускает глаза.

Люсьен взгромождается на стол.

– Да очнитесь вы наконец, братцы! Вы еще не поняли, что происходит?

Никто не шевелится. Надо признать, что мы не слишком довольны нашими подопечными. Одному Люсьену Дюпре удалось побудить свое человечье стадо эволюционировать. Ему есть что терять, а всем остальным – нет. Даже у моего лесного народца хронические проблемы со здоровьем, которые я не могу преодолеть. Вульгарная дизентерия. От жевания болеутоляющих листьев никакого толку. Боюсь, в воде, которую они пьют, кишат амебы.

Люсьен по одному отводит нас в сторонку.

– Ты, Руссо, ты, Сент-Экзюпери, Мельес, Эдит Пиаф, Симона Синьоре, Эдмонд Уэллс, Рауль, Мишель, Мата Хари, Гюстав Эйфель… Вы готовы позволить целому миру умереть?

Мы опускаем глаза, это и есть наша реакция.

– Что ж, понятно.

Люсьен с обреченным видом слезает со стола и бредет к двери.

– Погоди! – окликает его Мэрилин Монро.

– Мне неинтересно быть богом-учеником, – бросает Люсьен, не оборачиваясь.

– Ты можешь помочь людям. Не этим, так другим, тем, которых нам доверят после, – уговаривает его Сара Бернар, мимо которой он проходит.

– Чтобы в итоге их убить? Хорошенькое дело! У меня столько же власти, сколько у… свиновода на бойне.

Люсьен отталкивает протянутые ему руки. Кронос ничего не предпринимает, ни слова ни говорит, чтобы помешать ему уйти. Когда бывший офтальмолог скрывается за дверью, он бормочет:

– Бедняга! Ему невдомек, чего он лишается. На каждом курсе есть такие излишне чувствительные души, для которых слишком силен шок. Чем скорее они отсеиваются, тем лучше. Есть другие слюнтяи, желающие выйти из игры? Сейчас самое время это сделать.

Никакой реакции. Кронос отворачивается от двери.

– Настал мой любимый момент, – объявляет он, принюхивается, громко фыркает, весь подбирается, как будто готовится отведать что-то очень вкусное. – Огонь!

Первым стреляет Прудон. Огромный айсберг откалывается от ледового материка на Южном полюсе и мгновенно тает. Следом за Прудоном пальбу открывают другие. Немного поколебавшись, я тоже пускаю в ход свой анх. Удивительно наблюдать, как стрельба здесь, у нас, сказывается там, на планете. Все мы в каком-то исступлении уничтожаем ее ледяные шапки. Я ловлю себя на том, что рушить мне приятнее, чем созидать. Мы наслаждаемся своим могуществом. Мы – боги!

Таяние полярных льдов приводит к подъему уровня океана. На берега обрушиваются чудовищные цунами, они сметают прибрежные деревни, обваливают скалы, затапливают долины, превращают в острова горные вершины, потом затапливают и их. Уже через считаные минуты на планете не остается ни единого клочка суши.

Когда Кронос отдает приказ прекратить огонь, там, где недавно простирались семь континентов, остался только тяжелый черный океан, ходящий пенными волнами. Из воды еще торчит макушка одной-единственной горы.

Каким-то чудом не погибшие животные и люди пытаются избежать смерти, хватаясь за плавающие предметы. Приглядываясь к происходящему при помощи своего анха, я обнаруживаю нечто вроде Ноева ковчега. Потом еще один. Люди нашли способ выжить. Поразительная живучесть!

– Прекратите их мучения! – повелевает Кронос.

Боги открывают прицельную стрельбу из своих анхов по крохотным плавучим мишеням.

Больше не видно ни одного живого человека. Птицам некуда садиться, они летают кругами, пока не выбиваются из сил и не падают в воду, где становятся жертвами морских обитателей.

Однако, разогрев полюса, мы создали огромное облако пара, которое окутывает планету и закрывает ее от нас. Солнечные лучи больше не достигают поверхности, температура резко падает. Совсем скоро вода начинает замерзать.

Рыба вмерзает в лед. «Земля‐17» превращается в ледяную планету. Теперь вся ее поверхность – огромный каток. Все формы жизни – люди, животные, растения – прекратили существование.

«Земле‐17» настал конец, теперь она – всего лишь гладкая жемчужина, посылающая в космос перламутровые отблески.

Белое яйцо, плывущее во вселенной.