Утро. Часы на площади бьют восемь. Я уснул перед включенным телевизором, завернувшись в свою перепачканную тогу. Принимаю душ, переодеваюсь.

Нынче суббота, день Сатурна – этим именем римляне называли греческого бога Кроноса.

Завтрака не предвидится. Улицы Олимпии безлюдны, кое-где еще не расселся утренний туман. Спрыснутая росой растительность распространяет головокружительные ароматы. В отдалении бредут редкие кентавры, сатиры и нимфы. Я немного мерзну в своей легкой тоге. Под яблоней уже собралась горстка учеников, притопывающих на месте, чтобы согреться. В первые дни я был, наверное, слишком занят узнаванием прославленных усопших, потому и не заметил своих друзей из Империи ангелов. Рауль грешил тем же самым и даже не увидел в Амфитеатре родного отца… В этот раз я сразу вижу своих танатонавтов. Все на месте, нет одного Рауля.

– Где Рауль?

Мэрилин и Фредди пожимают плечами. Эдмонд Уэллс считает, что он вот-вот появится, как и остальные ученики, кто еще не пришел. Опаздывающие собираются почти что бегом.

Обстановка такая же, как в первый день нового учебного года в моем предыдущем смертном детстве, когда мы собирались перед школой и гадали, какими будут наши учителя.

Вот и Рауль, у него забинтована голова. Он держится в стороне от нас и даже не отвечает на мое приветствие. Гораздо больше его занимает болтовня с незнакомцами.

– Сколько можно ждать? – ворчит Мэрилин. – Я замерзла, все тело в мурашках.

Фредди для согрева обнимает ее за плечи, она ласково к нему жмется.

К нам направляется Мата Хари.

– Мы недосчитываемся двоих, они не пришли на перекличку. Нас осталось сто сорок.

– Так они всех нас перебьют по одному! – бушует Прудон. – Это не школа, а какая-то бойня. Первым был Дебюсси, за ним последовали другие, всех нас ждет эта участь.

– Что произошло с еще двумя? – спрашивает Люсьен Дюпре, бог-ученик с косоглазием.

– Вроде как заблудились в лесу, – туманно отзываюсь я.

– Думаете, они рискнули шататься ночью? – удивляется он.

– Вдруг они захотели вернуться в Империю ангелов? – предполагаю я.

– Афина грозила показательной карой для богоубийцы, – напоминает Мэрилин.

– Боги Олимпа всегда казались мне варварами. Кронос, наш сегодняшний преподаватель, вообще пожирал собственных детей.

Ора Эвномия в безупречной желтой униформе ведет нас по Южному проспекту. Мы тянемся за ней гуськом. Я догоняю Рауля.

– Я тебя ударил, чтобы уберечь. Знал, что ты бросишься спасать отца, но твоя жертва была бы напрасной.

Он смотрит на меня тяжелым взглядом, и я чувствую, что время для примирения и прощения еще не пришло.

Дворец Кроноса стоит на правой стороне проспекта, при нем есть башня, отчего он смахивает на церковь. Назойливый звон часов на ней напоминает о начале занятий.

Ора Эвномия заводит нас в распахнутые ворота и усаживает на деревянные скамьи перед сценой, на которой установлен письменный стол и что-то вроде подставки для яиц с двумя дырами и одним ящиком внизу. Позади стола чернеет классная доска.

Рауль нарочно садится подальше от меня.

Я озираюсь. Стены усеяны этажерками, на которых беспорядочно свалены всевозможные часы, будильники, маятники, ходики с кукушкой, песочные, водяные и солнечные часы. Здесь и коллекционные изделия, стоящие целое состояние, и кое-что поскромнее, из искусственной смолы и пластмассы. Вся эта груда нестройно тикает.

Мы шепчемся, ожидая начала урока, пока не открывается дверь. Входит старец ростом более двух метров, его лицо искажено нервным тиком. При его появлении назойливое тиканье вокруг прекращается. Он кашляет в ладонь, мы замираем в выжидательном молчании.

– У нас в Олимпии любят загадки, – начинает он. – Например, такая:

Он молча ждет, потом садится.

– Есть догадки?

Поскольку все молчат, он сам произносит едва слышно:

– Время.

Он встает и пишет на доске: КРОНОС.

– Кронос – это я, бог Времени.

Бог времени одет в неприглядное рубище. Его темно-синяя тога, вся в звездах, символизирует небеса, но к тому же сплошь усеяна дырками и так некрасиво висит, что стыдно смотреть.

– Я ваш первый инструктор, но не первый преподаватель, – уточняет он. – Я – нулевой преподаватель. Я научу вас творить время и овладевать им. Учтите, я существовал еще до всех остальных богов, я – отец Зевса.

Мне вспоминается все прочитанное в книге Франсиса Разорбака. Этот… бог, если я правильно понял, самый молодой из Титанов, отрубил своему папаше яйца, чтобы остаться его единственным наследником. А потом поубивал всех своих детей, чтобы они не поступили так же с ним самим.

– Первый момент – знакомство с вашим рабочим инвентарем. – Он пишет на доске «божьи инструменты» и при этом спрашивает:

– Кто мне напомнит, какими пятью рычагами вы располагали, будучи ангелами?

Лес рук. Кронос разрешает ответить брюнетке с ямочками на щечках. Та прилежно перечисляет:

1) Мечты,

2) Интуиция,

3) Приметы,

4) Медиумы,

5) Кошки.

– Отлично, милая. Все вы можете и дальше ими пользоваться, но теперь у вас есть и кое-что божественное – ваши анхи.

Он вынимает из-под тоги крест с ушком, гораздо более массивный, чем наши.

– Давайте вместе его рассмотрим. У него три черные кнопки-колесика с белыми буквами, A, D, N. Поговорим о D. Она запускает молнию, это деление, дезинтеграция. Вы с ее помощью сможете вызывать грозу, поджигать и убивать. Не злоупотребляйте ею. Даже в Олимпии эта кнопка может убивать. Поэтому запрещается направлять ваши анхи на других учеников, на богов-учителей, на химер, вообще на любых живых существ. За применение этого инструмента с дурными намерениями полагается наказание. Я уже знаю об одном таком инциденте, убийстве одним учеником другого.

Когда Кронос холодно произносит: «Этот богоубийца свое получит», мне кажется, что он смотрит именно на меня. Я продолжаю ежиться, а он продолжает, обводя глазами класс:

– Не забывайте заряжать батарею своего анха перед занятиями. В каждой комнате есть крестообразное гнездо, вставляете его туда, и все. Для свежих душ уточню, что анх работает по принципу мобильного телефона.

Сказав это, преподаватель дергает веревку справа от себя. Входит второй высоченный старик, он тащит огромный, метра три диаметром, шар в чехле, который с трудом проталкивает в дверь.

– Знакомьтесь, это Атлас. Подбодрите его аплодисментами.

Мы так и делаем.

Со свистом дыша и подволакивая ноги, Атлас подходит к «подставке для яиц», водружает на нее свою ношу и утирает пот со лба огромным, ему под стать, носовым платком.

– Вы не представляете, что значит таскать на своем горбу столько тонн…

– А ты отдохни, – сочувствует ему Кронос, – глядишь, полегчает.

– Нет, не полегчает. Что за невыносимые условия труда? Никто не понимает, какая у меня трудная задача. Мне бы помощника или по крайней мере тачку.

– Там видно будет, – обнадеживает его Кронос. – Но сейчас не время и не место для этой дискуссии.

И он указывает подбородком на нас, учеников. Пыхтя, как кузнечные мехи, Атлас удаляется, все так же на волочащихся ногах.

Кронос продолжает грозным голосом:

– Быть богом – значит перейти из микрокосма в макрокосм. Будучи ангелами, вы работали как ремесленники на благо каждого из трех смертных от их рождения до самой смерти, то есть редко когда дольше столетия. Теперь перед вами божественная задача, на вашем попечении будут многотысячные, а то и многомиллионные людские стада, которыми вам придется заниматься долгими тысячелетиями.

Я слушаю с напряженным вниманием, впитывая каждое его слово.

Кронос сдергивает с шара чехол. Перед нами стеклянная сфера, внутри ее как бы подвешена планета.

– Подойдите.

Мы окружаем сферу, Кронос гасит свет, чтобы мы лучше разглядели светящуюся планету.

– У анха есть ушко, в него вставлена линза. Наведите ее на шар и при помощи кнопки N, которой вы уже переключали телевизионные каналы, внимательно рассмотрите интересующий вас регион.

Я поднимаю руку.

– А кнопка А для чего?

Кронос пропускает мой вопрос мимо ушей. Мы проверяем свои приборы. Каждый залезает на стул, чтобы оказаться на уровне экватора шара, и при помощи своей линзы рассматривает поверхность планеты.

– Этот мир физически здесь, внутри стеклянного шара? – спрашивает Жорж Мельес.

– Хороший вопрос. Ответ – нет. Этот шар – всего лишь экран, а то, что вы видите внутри, – объемная рельефная проекция некоей планеты. Если хотите, голограмма.

– Как этот шар светится? – спрашивает кто-то.

– Он отражает свет, излучаемый его солнцем. Если все, что вы видите в нем, происходит на самом деле, то и все, что вы предпримете, возымеет прямое действие.

– Где находится эта планета на самом деле? – спрашивает Гюстав Эйфель.

– Где-то в космосе. Вам необязательно это знать. Местоположение совершенно не важно для вашей работы.

Я различаю при помощи своей линзы большой серый океан с тонкими полосами белой пены, из него выступают континенты с изрезанными берегами. На суше видны пляжи, равнины, леса, горные хребты, порой в снегах, долины, пустыни, реки разной ширины. Увеличивая разрешение своего анха, я вижу населенные пункты, города и села, даже дороги и дома. Настоящий мир в миниатюре.

Кнопка N позволяет мне разглядеть стада, поля, заторы на дорогах, крохотных человечков, которые куда-то направляются по улицам своих городов. Сами города как живые, они дышат, их дыхание – это пар, они мерцают несчетными огоньками.

Чего недостает – так это звуков. Зная это, Кронос раздает нам наушники и показывает, как подключить их к нашим анхам. Если я правильно понимаю, система действует как направленный микрофон. Чтобы услышать звук, надо навести линзу на какую-то точку.

Я выбираю в толпе двоих людей. Где-то работает переводчик-автомат, потому что я сразу начинаю понимать их речь. Они жалуются, что «время бежит, как сумасшедшее». Чуть подальше, в храме, группа людей сетует, что «боги их покинули».

Все мы завороженно перемещаем наши линзы. Я вспоминаю, как был ангелом, как наблюдал в своих сферах за жизнью своих смертных. Я раз за разом меняю ракурс, как делает кинорежиссер.

Некоторые привстают на цыпочки, чтобы рассмотреть Северное полушарие; другие наклоняются, интересуясь, наоборот, Югом. С наушниками и анхами мы похожи на врачей, исследующих огромную живую бородавку.

Ни стены, ни крыши не служат нам преградами, мы можем проникать в жилища и в тайны их обитателей. В зоне тени царит ночь. Кто-то храпит во сне, кто-то занимается любовью, кому-то не спится, он встает и курит на балконе или поливает герань. Там и сям еще горят телеэкраны.

В другой зоне уже утро. Ребятня просыпается, умывается, одевается, наскоро завтракает. Некоторые собираются в школу. Взрослые спешат на заводы и в конторы.

На улицах толчея. Автомобили сигналят в пробках, пешеходы толкаются у входов в метро. Время идет, теперь все происходит в обратном порядке. В окнах и на улицах загорается свет, включаются телевизоры.

Час новостей. Ну-ка, ну-ка, о чем там сообщают? Где-то в горах мужчины потрясают оружием, кричат, бегают, дерутся, палят друг в друга, кричат от боли, испускают дух.

Война – излюбленное зрелище богов: большинство из нас наводит линзы на поля сражений. Мы следим за противоборствующими сторонами, не зная, за что и против кого идет борьба. Некоторые боги-ученики делают ставки на победу темно-зеленых мундиров, будто те дерутся более умело, чем светло-зеленые. Но смерть не обходит и города. Люди заполняют кинозал, чтобы посмотреть романтическую комедию, но здание кинотеатра взрывается. Крики, паника, все разбегаются в разные стороны. К месту трагедии спешат, надрываясь сиренами, «скорые». На тротуаре и на мостовой валяются разодранные трупы. Испуганные мужчины и женщины рыдают, заламывая руки.

Спасатели увозят тела, улицу отмывают, жизнь возвращается в прежнюю колею, люди – к привычным делам. Похоже на муравейник, который расшалившийся ребенок пнул ногой.

Мы вздрагиваем от удара гонга – это Кронос включает свет. Нам трудно опомниться, как после глубокого сна, мы растерянно трем глаза. Нам уже казалось, что мы живем их жизнью. Мы опускаем свои увеличительные стекла, отсоединяем наушники.

– Не обольщайтесь кипением человеческой жизни, – советует бог времени. – Ваша задача – проникнуть в сущность человечества, в его чаяния, надежды. Пусть вас не обманывает его… жестикуляция.

Кронос достает из-под подставки с шаром большие тяжелые часы с маятником.

– Кого-нибудь интересует календарь этой планеты?

Руку опять поднимает брюнетка, вспомнившая пять ангельских рычагов.

– Они живут в 2035 году.

– В 2035 году «их» эры, – уточняет Кронос. – Пятнадцать миллиардов лет отделяет этих людей от Большого Взрыва, пять миллиардов – от рождения их планеты, три миллиона – от рождения первого человека, шесть тысяч лет – от появления первого города. Но для большей ясности мы сохраняем их систему летоисчисления.

Кронос поворачивает какое-то колесико, и на экране, венчающем часы, загорается цифра «2035».

– Это место немного похоже на нашу Землю, – бормочет кто-то из учеников.

Учитель кивает.

– Есть не так уж много способов создать мир, обитатели которого станут плодиться. – К нашему облегчению, он оговаривается: – Но это не ваша Земля. Вы заметили какие-нибудь отличия?

Ответов множество:

– Одежда. Они странно одеты.

– Еда. Они едят что-то странное, не пойми что.

– Религия. Их религиозные символы неизвестны на Земле, их храмы совершенно не похожи на наши.

– На этой планете семь континентов, а не пять, и они совершенно другой формы.

– И машины у них покрупнее.

Каждый ответ Кронос встречает кивком.

– А еще эта планета больше Земли, – продолжает он от себя, – и времена года выражены там четче: летом зной, зимой страшный холод… Там больше восьми миллиардов жителей. – Он записывает эту цифру на доске. – У нас, богов, есть обозначения для всех планет, эта называется «Земля‐17». Почему «Земля»? Потому что близкая к земной сила тяжести, метеорология, химия. «17» – потому что над ней уже поработали семнадцать наших выпусков.

– Раз так, то какой номер у нашей родной Земли? – спрашивает Эдмонд Уэллс.

– «Земля‐1».

Все мы испытываем прилив гордости из-за принадлежности к первой по счету Земле, исходной планете, ведь все остальные – ее бледные копии. Что и подтверждает Кронос:

– Да, «Земля‐17» – это эрзац вашей «Земли‐1». Мы создали ее специально для упражнений богов. Это планета-черновик и, как все черновики, она предназначена для опытов и экспериментов…

Меня вдохновляет эта мысль.

– Я покажу вам нечто такое, чего не сможет сделать никто из других ваших преподавателей.

С горделивой улыбкой часовщика, довольного удачным прототипом, он подставляет свои странные часы под свет висящей на потолке лампы. Становятся хорошо видны все колесики, и зубчатые, и гладкие, трубочки с разноцветными жидкостями. В сердцевине этого механического переплетения находится большой черный циферблат с двумя стрелками. Сверху экран, на нем цифра 2035.

Кронос осторожно открывает стекло на циферблате и пальцем толкает длинную стрелку вперед. Мне достаточно одного взгляда на планету «Земля‐17», чтобы убедиться, что тамошние машины мигом превращаются в болиды, люди переходят с хождения на бег.

Все мы опять беремся за свои анхи, чтобы наблюдать результат. Кажется, что планета… мигает. Свет, тень, день, ночь – все меняется с большой скоростью, как и цифра на экране: 2036, 2037, 2038, 2039…

Сочтя, что Время бежит недостаточно быстро, Кронос оставляет в покое длинную стрелку и принимается за короткую. Теперь бегут уже не годы, а десятилетия. «Земля‐17» больше не мигает. Здания на ее поверхности взмывают в воздух и исчезают, уступая место еще более высоким, дороги закручиваются в узлы, расширяются, множатся, в небе снуют разнообразные летательные аппараты.

Потом города перестают расти, в небе делается свободнее, пока не становится совсем пусто, автомагистрали превращаются в тропинки…

2060, 2070, 2080, 2090… Я бы предпочел, чтобы Кронос угомонился, иначе мне не понять, почему все замерло, но он никак не останавливается.

2100, 2150, 2180, 2190. Он успокаивается на 2222 году.

– Полюбуйтесь, что стало с этой планетой за два столетия.

Он опять устраивает в зале потемки. Мы вставляем в уши наушники.

На планете не стало освещенных дымящих городов. Не стало машин. Ночью теперь хоть глаз выколи. Остались только блуждающие впотьмах племена с копьями и луками.