Голубизна.

Мы долго любуемся водой. По ее поверхности снуют ночесветки – штрихи света на картине поразительной красоты.

Ветер утих. Кентавров не видно. Если они отправились ночевать, то как они спят? Стоя, со свешенной головой, как у лошадей, или на боку, как люди?

Часы бьют один раз, значит, там, внизу, – час ночи, но на горизонте, к великому нашему удивлению, уже брезжит полоска света. Внезапно облака пробивает поток лучей, гораздо более мощных, чем порой вспыхивают на вершине горы. Здесь, в этом месте, уже рассвет, а это значит, что эстафета перешла ко второму солнцу. Оно поднимается не так высоко, как первое, и остается красным.

Бесполезные теперь ночесветки исчезают. Бирюзовый речной поток превращается в сиреневый на фоне бежевого песка и нежно-зеленого леса.

Мы идем по берегу и ищем брод, но нас останавливает шумный водопад – Мэрилин вспоминает, что похожий был на съемках в фильме «Ниагара». Здесь нам реку не перейти. Ниже по руслу течение тоже сильное, но уже не настолько, чтобы сбить нас с ног и унести. Стоит ли рискнуть и броситься вплавь или лучше продолжить поиск?

Наши раздумья нарушают чьи-то шаги. Мы прячемся в зарослях. К нам приближается еще один бог-ученик. Рауль вдруг поднимается и выскакивает из зарослей.

– Отец!

Франсис Разорбак, похоже, не так удивлен этой нежданной встречей, как его сын.

– Что ты здесь делаешь, Рауль?

– А ты думал, что я не способен стать богом, отец?

Франсис роняет какую-то книгу, Рауль торопится ее поднять. Его отец объясняет, что на Земле он написал книгу «Незнакомка Смерть», а здесь сочиняет продолжение, «Мифология». Прибыв сюда, он записал все, что помнит, из греческой философии и мифологии, описал и предметы, которые преподавал в своей последней жизни. Эту сотню страниц он намерен пополнять по мере новых открытий на острове.

Эдмонд Уэллс, заинтересовавшись услышанным, подходит и говорит, что тоже продолжает свою Энциклопедию. Он был бы счастлив обогатить ее познаниями Франсиса Разорбака в мифологии, превосходящими его собственные.

Но Франсис Разорбак возмущенно пятится.

– Чтобы кто-то другой воспользовался плодами моих изысканий? Не хотите утруждаться? Нет, каждый должен пройти свой отрезок трудного пути.

– На мой взгляд, знания никому не принадлежат, – возражает мой наставник. – Они находятся в общем распоряжении. С греческой мифологией мы знакомы, кажется, благодаря Гесиоду. Мы ничего не изобретаем сами, ничего не создаем, каждый просто по-своему излагает существовавшие до нас знания.

Но оппонент молчит, не убежденный этими доводами.

– Вы – не изобретатель греческой мифологии, мсье Разорбак, как и я – не изобретатель квантовой физики. Все это не наша собственность. Наши произведения – всего лишь передаточные звенья. Наша участь – служить теми лентами, что связывают цветы в букет.

Физиономия Франсиса Разорбака багровеет.

– Когда я был смертным, я никогда никому не одалживал свою зубную щетку, никому не позволял есть из моей тарелки. Не вижу, с чего бы, став богом, изменить свое поведение. Ненужная мешанина ведет к разжижению и раздроблению. Оставьте цветы своего «букета» себе, а я оставлю себе свой.

– Но, папа… – подает голос Рауль.

– Молчи, сын, ты ничего в этом не смыслишь, – обрывает его Франсис Разорбак.

– Но…

– Бедный мой Рауль, вечно ты ноешь, вечно на все сетуешь. Вылитая мать! Несчастная, она, как и ты, всегда оставалась в моей тени. Когда я ушел, оказалось, что сами вы ни на что не способны.

– Но ты же сам нас бросил, папа!

Разорбак приосанивается и презрительно глядит на съежившегося сына.

– Целью моего ухода было принудить вас проявить ваши способности. Когда мышцу не напрягают, она атрофируется. Дерзость – это мышца, независимость – мышца, честолюбие – тоже мышца.

Рауль пытается оправдываться:

– Ты же сам мне говорил, папа: «Слушайся меня, будь свободным». Разве одно не противоречит другому?

– Я наблюдал за тобой с того света и все еще убежден: ты продолжаешь лоботрясничать вместо того, чтобы двигаться вперед.

– Как ты можешь так говорить? – возмущается Рауль. – Я создал танатонавтику! Я открыл Красную планету!

– Велика важность! – машет рукой его отец. – При тебе всегда кто-то состоял. И кто же, спрашиваю я? Еще более нерешительные и боязливые, чем ты сам. Сам ты работал бы быстрее, взлетел бы выше, зашел бы дальше. Без них ты бы стал настоящим героем.

– Мертвым героем, – вздыхает Рауль.

Отец пожимает плечами.

Хотя нам нет места в этой перепалке, во взгляде друга я вдруг замечаю тот огонек, который когда-то здорово меня настораживал.

– Свою отвагу, свою готовность к самопожертвованию ты доказал… тем, что покончил с собой, – тихо говорит Рауль отцу.

– Совершенно верно, – соглашается тот. – Я совершал самоубийства, чтобы исследовать новые территории. Территории смерти. Моей целью было указать путь вам. Всегда дерзайте, бросайте вызов богам, провоцируйте судьбу. А ты вечно взвешивал все «за» и «против», колебался, прежде чем рискнуть.

После этих слов, будто устав от болтовни, Франсис Разорбак вдруг раздевается и швыряет свою тунику, тогу и книгу в заросли папоротников. Голый заходит в воду, нечувствительный к холоду и к силе течения, и пускается вплавь отменным кролем. Доплыв до середины реки, он оглядывается.

– Видишь, сынок? – кричит он. – Хватит мешкать, хватит ждать, пока другие что-то предпримут. В жизни надо сначала делать шаг, а уж потом искать доводы в его поддержку.

Мы уже готовы последовать этому смелому примеру, но нас вовремя останавливает Мэрилин. Издалека мы видим, как из воды выныривают женщины-рыбы, существа с женскими туловищами и длинными рыбьими хвостами, еще у них по бокам и на спине плавники и чешуя мерцает серебристой синевой.

– Берегись, папа! – кричит Рауль.

Бывший профессор не слышит его, он быстро плывет дальше. Когда он замечает опасность, спасаться уже поздно. Он пытается плыть еще быстрее, но не успевает достичь другого берега. Речные обитательницы хватают его за ноги и утаскивают под воду. Рауль готов броситься в воду, чтобы спасти отца, но раввин Фредди Мейер останавливает его твердой рукой.

– Отстань! – кричит Рауль, отбиваясь.

Фредди его не удержать. Похоже, пришла моя очередь действовать – я подбираю камень и бью им друга по голове. Я только что обрел его вновь, но не для того, чтобы сразу потерять. Он бросает на меня удивленный взгляд и как подкошенный падает на песок.

Его отец в последний раз высовывает из воды руку – и окончательно исчезает.

Привлеченный, без сомнения, нашими криками, к нам галопом скачет кентавр. Мы с Фредди хватаем Рауля за ноги и плечи, унося его в чащу, где сами все и прячемся. Кентавр минует нас, наклоняется к нашим следам, принюхивается, хлещет густую растительность веткой и, на наше счастье, удаляется.

Сирены и русалки высовывают из воды свои миловидные лица и затягивают мелодичную песню, приглашая нас к ним присоединиться.

– На сегодня довольно. Думаю, пора назад, – говорит Эдмонд Уэллс, хмуря лоб.

Уходя, в последний момент я успеваю подобрать с земли книгу под названием «Мифология».