– Вы не думаете, что мы собираемся совершить огромную глупость?

Мы с Эдмондом Уэллсом перелезаем через восточную стену Олимпии, используя в качестве веревки связанные простыни.

– Единственный способ проверить – сделать это, – отвечает мне он.

Мы медленно спускаемся.

– Жюль Верн сказал мне: «Главное, не ходите туда».

Здесь, видимо, я рассердил наставника своим занудством.

– Чего тебе, собственно, надо, Мишель? Чтобы мы продолжали бить баклуши и строить теории о том, что таится там, на вершине горы?

Теперь, когда он подбивает меня нарушить правила, я больше не узнаю в нем прежнего Эдмонда Уэллса, учившего меня выполнять законы Империи ангелов.

Когда мы достигаем основания стены, мои ладони от скольжения по веревке уже горят огнем. Мы торопливо прячем свои связанные простыни в рощице акаций. Отсюда нам видны всего две луны, гора выглядит еще более внушительно.

Олимп…

Мы пробираемся по высокой траве, держа курс на восток. Подъем становится все круче, луг уступает место все более частым перелескам, потом мы оказываемся в густом лесу. Подъем делается более пологим, и мы прибавляем шаг.

Сумеречное небо окрашивается в цвет грудки снегиря.

Нас пугает непонятный звук, и мы распластываемся среди папоротников. К нам медленно приближается фигура в белой тоге, кто-то из учеников. Меня подмывает вскочить и поприветствовать его, но Эдмонд Уэллс удерживает меня, схватив за рукав, и знаком приказывает не высовываться. Я не понимаю смысла его осторожности. Над головой прогуливающегося ученика пролетает в сторону города ангелочек. Через несколько секунд раздается галоп, и смельчака хватает кентавр.

– Ангелочек находит, кентавр ловит, – подытоживает Эдмонд.

Человек-конь уносит нашего соученика на юг.

– Как они с ним поступят? – тревожусь я.

Эдмонд Уэллс в задумчивости ждет, пока человек-конь исчезнет вдали, потом медленно озирается, наконец убеждаясь, что рядом больше нет ни ангелочков, ни кентавров.

– Если продолжить вычитание, предложенное Прудоном, то нас больше не сто сорок три. Сто сорок три минус один, сто сорок два.

Мы шагаем дальше, огибая деревья и глядя на горы впереди. Вокруг полная тишь, нарушаемая только дрожанием листвы. Потом поднимается ветер, дующий с запада. Он усиливается, раздувает наши тоги и треплет ветви деревьев, срывая с них листву.

Я вижу херувимчика, пытающегося взлететь, терпящего неудачу и уносимого прочь ураганом. Наверное, у них где-то есть свое селение, что-то вроде большого птичьего гнезда. Могу представить, как эти бабочки нежатся в своем гнездышке, устланном мхом, лишайником и прутиками.

Стук копыт. Мимо скачет кентавр, высматривающий, без сомнения, других нарушителей. Мы прячемся в яме, пока кентавр нюхает воздух. Его грива развевается на ветру, заслоняя лицо. Он встает на дыбы, чтобы посмотреть вдаль, и прикладывает козырьком ладонь ко лбу. Потом хватает длинную ветку и хлещет ею по кустам, чтобы выгнать оттуда тех, кто, быть может, там прячется. Но порывы ветра вынуждают его прекратить это занятие и прогоняют обратно, в город.

Мы вылезаем из спасительной ямы. Ветер понемногу стихает. У меня стучат от страха зубы, ничего не могу с этим поделать.

– Замерз? – спрашивает Эдмонд Уэллс.

– Нет.

– Со страху?

Я не отвечаю.

– Боишься богоубийцы? – пристает Эдмонд.

– Нет.

– Дьявола, что ли?

– Тоже нет.

– Чего тогда? Что тебя поймает кентавр?

– Я думал об… Афродите.

Эдмонд Уэллс дружески хлопает меня по плечу.

– Давай без фантазий.

– Дионис назвал это местом Конечной Инициации. Значит, здесь соседствует лучшее и худшее, здесь испытываешь абсолютный страх и абсолютное желание. Дьявол и богиня любви…

– Ах, Мишель, вечно ты даешь волю своему воображению… Теперь ты влюбился в женщину, которую еще даже не встречал. Власть слов, не так ли? «Богиня любви», тебе нравится произносить эти слова…

Лесистый склон становится все круче. Цвет неба из красного становится сиреневым, из сиреневого серым, из серого темно-синим. На вершине треугольной горы, по-прежнему затянутой туманом, снова вспыхивает свет, это похоже на сигнал, на вызов нам обоим.

Густеет тьма, я больше не вижу собственных ног. Стоит мне подумать о том, что пора отказаться от восхождения, как далеко внизу звучат двенадцать ударов часов. Полночь.

Все тонет в темноте, я различаю только мерцающий в папоротнике огонек. Это светлячок. Рой светлячков образует на высоте моих глаз посверкивающее облачко.

Эдмонд Уэллс ловит одно фосфоресцирующее насекомое и сажает его себе на ладонь. Светлячок не пытается улететь, а светит еще сильнее. Знаток муравьев осторожно передает живой фонарик мне. Поразительно, как много света исходит от этой крохи. Хотя мои глаза понемногу привыкли к темноте, по яркости она может соперничать с карманным фонарем.

Полагаясь на наших светлячков, мы идем дальше, пока потемки не пронзает какой-то другой свет. Мы опять скрываемся в зарослях и видим оттуда нечто удивительное: двоих богов-учеников, озаряющих себе путь молниями. Выходит, из анхов можно извлекать молнии! Теперь понятно, почему Афина так уверенно приписывала убийство Клода Дебюсси богу-ученику. Недаром я видел вокруг его раны обгоревшую плоть. Возможно, крест с ушком – не только крест жизни, но и крест смерти.

Двое беглецов замечают нас и тушат свои анхи, мы тоже опускаем своих светлячков. Мы больше не видим незнакомцев, как и они нас, но им известно о нас, а нам о них – между нами всего какая-то полусотня метров. Я рискую спросить:

– Кто вы такие?

– А вы кто? – откликается женский голос.

– Я первый спросил.

– Вот ты первым и ответь.

Получается диалог глухих.

– Предлагаю сойтись на полпути, – говорю я.

– Годится. На счет три: раз, два, три…

Никто не шевелится. Мне вспоминается отрывок из Энциклопедии Уэллса, где рассказывается о парадоксе заключенного, не доверяющего своим сообщникам по плану побега и предпочитающего раз за разом доносить на них, чтобы они не донесли на него. Но тут есть еще один повод насторожиться: мужской голос показался мне знакомым.

– Рауль?.. – спрашиваю я недоверчиво.

– МИШЕЛЬ!

Мы бежим в темноте навстречу друг другу, находим друг друга на ощупь и обнимаемся так крепко, что у обоих перехватывает дыхание. Рауль, Рауль Разорбак, мой лучший друг! Собственно, мой брат. Тот самый неразговорчивый парень, встреченный как-то раз на кладбище Пер-Лашез и заразивший меня своей страстью к покорению неведомых областей духа. Вместе с ним, рядом с ним я раздвигал пределы сознания на территории мертвых. Рауль, истинный изобретатель танатонавтики, бесстрашный первопроходец того света. Он вскидывает свой анх, в его свете я вижу острое, как лезвие ножа, лицо.

– Куда я, туда и ты, Мишель!

Он опять обнимает меня своими длинными ручищами. Позади него мнутся еще двое. Я недоверчиво тру глаза. Передо мной Фредди Мейер, слепой раввин, посвящавший нас в тайны каббалы. Круглолицый добряк Фредди, пионер групповых взлетов на плетеных серебристых шнурах, умелец разрядить короткой шуткой любую щекотливую ситуацию.

– Как же тесен мир! – восклицает он. – Планету и то нельзя сменить, не столкнувшись с давними друзьями… Я вижу в свете анха его лицо. На Земле он был слепцом, а теперь обрел зрение. Рядом с ним стоит Мэрилин Монро, признанный секс-символ, ставшая спутницей раввина в стране ангелов. «Юмор – наилучший цемент для пары», – утверждала она. В облегающей тоге «звезда» выглядит еще пленительнее, чем прежде. Я крепко прижимаю ее к себе.

– Ну вот, стоило тебе снова обрести плоть, как ты пользуешься любым предлогом, чтобы пощупать мою жену, – ворчит Фредди.

– Афина сказала, что здесь одни французы, а ты, Мэрилин, насколько я помню, американка…

Фредди объясняет, что при заключении брака она могла выбрать подданство и, больше не желая с ним разлучаться, стала француженкой, что было признано небесной канцелярией. Как по мне, то олимпийским властям был позарез нужен эльзасский раввин, раз они пошли и на это нарушение правил. Или они расширительно понимают подданство, ведь Мата Хари и Винсент Ван Гог, хоть и кончили свои дни во Франции, были родом из Нидерландов…

Актриса по-прежнему выглядит сногсшибательно. Вздернутый носик, голубые глаза под длинными шелковистыми ресницами, молочная кожа, живое сочетание силы и хрупкости, нежности и грусти – все это меня трогает и волнует.

Приходит очередь Эдмонда Уэллса выйти из тени. Рауль и мой наставник всегда немного не доверяли друг другу, но сейчас, кажется, забыли о былых претензиях.

– «Меч – любовь, щит – юмор!» – вспоминает Мэрилин клич, сплачивавший нас когда-то. Снова он объединяет нас, заставляя забыть о херувимах и кентаврах.

– «Меч – любовь, щит – юмор!»

Мы соединяем руки. Мы опять вместе, какой восторг! В нашей памяти всплывают чудесные совместные эпизоды.

В нашу бытность ангелами мы вместе искали в космосе планету, населенную разумными существами. Так мы нашли Красную планету. Вместе мы дали бой армии падших ангелов и одержали победу, разя мечами любви и защищаясь щитами юмора.

– Мы были танатонавтами, когда отправились открывать континент мертвых, – говорит Фредди. – Мы были ангелонавтами, когда исследовали Империю ангелов. Теперь, в царстве богов, нам опять нужно как-то себя назвать.

– «Теонавты»! От «тео», бог по-гречески, ведь мы будем исследователями божественности, – предлагаю я.

– Сойдет, – соглашаются мои друзья.

Рауль показывает мне, как обращаться с анхом. Чтобы высечь молнию, нужно крутануть колесико D и нажать на него. Пока я испытываю свой анх, вижу – вся троица перепачкана землей.

– Мы вырыли тоннель под стеной, в углу, где выход наружу скрывают заросли, – объясняет раввин. – Выгребли камни, и дело с концом. Втроем получилось быстро.

– Пойдем дальше вместе, – предлагает Эдмонд Уэллс.

Теперь мы поднимаемся на гору впятером. Мы перебираемся через трещины, ползем по узким тропам. Преодолеваем густые заросли – и оказываемся в странном месте.

Перед нами долина, посреди которой течет бирюзово-голубая река шириной в десятки метров, и она сияет в темноте так, словно что-то подсвечивает ее изнутри. Вода непрозрачная, но местами видны ночесветки – тоже светлячки, только водные. Вода светится благодаря им.

В жизни не видывал такой насыщенной голубизны!