Спустя час, предоставив остальным дальше танцевать и веселиться, танатонавты незаметно исчезают. Мы покидаем город Олимпия и направляемся к Синему лесу, чтобы взойти на гору посередине острова.
Наш отряд, набравшийся опыта, движется бодрым шагом, кратчайшими путями, разведанными в прошлых экспедициях.
Эта тропа мне уже хорошо знакома. Я провел два дня без своих друзей, и ко мне вернулся энтузиазм первых часов. Я опять чувствую, что раздвигаю пределы terra incognita.
Впереди идет Мата Хари, прислушиваясь к малейшему шороху: вдруг появится херувим или злонамеренный кентавр? Фредди и Мэрилин беспечно беседуют на ходу. Глядя на них, я думаю о том, что Жозефу Прудону с Мэрилин не справиться, потому что у нее высокая адаптивность, которой я лишен. Она по-кошачьи хитра и обладает кошачьей способностью приземляться на четыре лапы.
За ними тащится Жорж Мельес, сгибающийся под мешком, в котором спрятан, как он говорит, его «фокус».
Мне с ними хорошо. В общем и целом, жизнь моей души удалась. Я воспарил в рай. У меня есть друзья, я в поиске, на мне ответственность, у меня есть дело и стремление осуществить мечту.
Осмысленное существование!
Рауль кладет руку мне на плечо.
– Ты и богиня любви – милая парочка…
– Ты это о чем?
– У всех нас была на Земле эмоциональная жизнь, – говорит он, кивая в сторону Мэрилин и Фредди. – Любовь – это важно. Что такое жизнь без женщины?
Я снимаю его руку со своего плеча.
– Зачем ты мне это говоришь?
– Странное дело, я думал, что в Империи ангелов и в Эдеме страсти постепенно затухают, как угли, но нет, и у ангелов, и у богов опять начинается эмоциональная жизнь. Это как со старичками: им уже отказывают в потенции, а они вдруг сообщают, что разводятся и опять женятся. Так что у тебя есть все шансы опять влюбиться.
– Ну не знаю…
– Ты страдаешь? Она заставляет тебя проходить огонь и воду? Ничего, зато тебе не грозит замшелость. Недаром говорят: «В каждой паре один страдает, другой скучает».
– Это упрощение.
– Тем не менее у многих этот так. Страдает любящий, скучает готовый к разрыву. Но все равно, лучшая роль у того, кто сильнее любит.
– То есть у страдальца.
– Да, у страдальца.
Я снова наслаждаюсь, как когда-то, беседой с лучшим другом. Не исключаю, что здесь сыграло роль исчезновение Эдмонда Уэллса.
– Кажется, – говорит он, – я читал в Энциклопедии, что страдание необходимо для движения вперед.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Полюбуйся, что получается у нас с нашими людьми… Если говорить с ними ласково, они не слушают. Они не понимают, если не вынуждены страдать. Даже если интеллектуально они способны представить ту или иную концепцию, без острого переживания, без судорог и слез информация не усваивается. Страдание остается лучшим инструментом вразумления людей в арсенале ангелов и богов.
Я размышляю.
– Уверен, развивая сознание, мы сможем улучшать людей, не обрекая их на страдания.
– Ты всегда будешь великим утопистом, Мишель. Наверное, это нравится мне в тебе больше всего. Но в утопии верят одни дети… Ты – ребенок, Мишель. Дети отвергают боль. Им подавай зефирный, воображаемый, несуществующий мир, утопию, вроде Нетландии Питера Пэна. Но синдром Питера Пэна – это психическая болезнь, отказ расставаться с детством. Так можно кончить сумасшедшим домом. Ведь смысл вселенной и траектории душ не в том, чтобы застревать в детстве, а в том, чтобы взрослеть. А быть взрослым – это принимать черноту мира и свою собственную черноту. Взгляни на траекторию своей души: ты с каждым разом все больше взрослеешь. Это благородный процесс, которому нет конца. Ты поэтапно растешь и мужаешь. Не надо возвращаться назад, забудь о негодных предлогах. Даже во имя нежности и ласки – не надо! – Он огорченно смотрит на меня. – Даже свою историю с Афродитой ты переживаешь, как детскую утопию.
Лес вокруг нас становится все гуще, я знаю, что за ним Голубая река.
Внезапно гора начинает светиться.
– Афродита тебя не любит.
– Откуда ты знаешь?
– Она не способа кого-либо любить. Никого не любя, она притворяется, что любит сразу всех. Ты же видел, какая она бесстыжая: ластится, массирует плечи, танцует, без стеснения садится на колени, но стоит попытаться зайти дальше – возводит стену. Она полощет горло словом «любовь», потому что само это чувство ей совершенно чуждо. Возьми ее жизнь: она любила практически всех богов Олимпа и сотни смертных. А на самом деле – никогда никого.
Мне трудно не согласиться с моим другом. Богиня любви, неспособная любить? Мне вспоминается изучение медицины в последней жизни, в бытность Мишелем Пенсоном. Мне всегда было забавно отмечать, что каждый врач выбирает для себя то направление, в котором хромает его собственное здоровье. Тот, у кого псориазные пятна, становится дерматологом, болезненно робкий врачует аутистов, страдающий запорами учится на проктолога, шизофреник – на психиатра… Можно подумать, что, сталкиваясь с наиболее серьезными случаями, сам излечиваешься.
– Все мы – инвалиды любви, – говорю я.
– Ты – в меньшей степени, чем Афродита. То, что ты переживаешь, что испытываешь к ней, – это красивое, чистое чувство. Ты даже не можешь не нее разозлиться, когда она убивает твой народ и ставит тебя самого в положение изгоя.
– Она сделала это, потому что…
– Потому что она мерзавка. Хватит находить для нее оправдания.
В который раз лучший друг выводит меня из душевного равновесия.
– Не сомневайся, я никогда не стану смеяться над твоим чувством к этой инвалидке сердца… По-моему, то, что ты переживаешь, – это женская инициация. На каждом ее этапе ты делаешь эволюционный скачок. Ты обманут, несчастен, но в тебе происходит внутренняя работа. Мне вспоминается один рассказ моего отца…
Упомянув своего родителя, Франсиса Разорбака, мой друг испытывает приступ грусти, но быстро приходит в себя.
– Это прямо анекдот. «В 16 лет, – рассказывал отец, – меня начали мучить гормоны. Я мечтал по уши влюбиться. Я встретил свою любовь, но девушка быстро проявила навязчивость, я ее бросил и давай искать ее полную противоположность. В 20 лет я мечтал попасть в лапы к опытной женщине. И попал – к очень развязной, старше меня. С ней я открыл новые игры. Желая продолжить свои эксперименты, она ушла к моему лучшему приятелю. Я стал искать ее противоположность. В 25 лет мне хотелось милую девушку. Я встретил такую, но нам было нечего друг другу сказать. Наша пара развалилась. И снова я стал искать чего-то противоположного. В 30 лет мне хотелось умную. Нашел, она была блестящей, я на ней женился. Проблема в том, что она никогда со мной не соглашалась и вечно пыталась навязать мне свое мнение. В 35 лет я хотел найти девушку помоложе, которая во всем мне подходила бы. Нашлась и такая – но уж больно чувствительная, во всем видевшая трагедию. Тогда я захотел зрелую, спокойную, уверенную в себе женщину. Я нашел ее в клубе йоги, но она требовала, чтобы я все бросил и согласился кончить свои дни в индийском ашраме. В 50 лет я уже требовал от своей спутницы единственного…
– Чего?
– …больших сисек!»
Раулю смешно, мне нет.
– Инициация через женщин, я же говорю! Все они чудесные, безумные, с интуицией, капризные, загадочные, дерзкие, требуют верности, ветреные, великодушные, авторитарные, с ними мы достигаем вершины удовольствия и отчаяния. Но с ними нам приходится познавать себя, а значит, оценивать. Это как вызревание философского камня… Гниение, выпаривание, возгонка, прокаливание – и метаморфоза. Единственная опасность – это фокусировка на одной-единственной и приклеивание к ней, как мухи к меду.
– Слишком поздно, со мной это уже произошло.
– Возможно, Афродита хочет преподать тебе один-единственный урок: как расслабляться. Она научит тебя, что надо спасаться от таких женщин, как она. Вот ее наука для тебя.
– На это я неспособен, она уже превратилась для меня в смысл жизни.
Я горблюсь, Рауль берет меня за руку.
– Пока ты будешь любить себя больше, чем ее, она не сможет тебя погубить.
– Я в этом не уверен.
– Ах да, совсем забыл слова Эдмона Уэллса: «Любовь – это победа воображения над разумом». Увы, у тебя такое богатое воображение, что ты наделяешь ее качествами, которых у нее нет. Этому нет конца.
– Что верно, то верно, – соглашаюсь я, а сам думаю: «Я стану ждать с ней этой бесконечности, чего бы это ни стоило».
Я замираю. Слышно, как кто-то шагает, шурша листвой. Неясно кто подбирается ко мне, прячась в папоротниках. Потом передо мной возникает некто: тело человеческое, ноги бараньи, с копытами, глаза миндалевидные, из кудрей точат рожки, на меня смотрит проказник-сатир.
– Чего тебе?
– Чего тебе? – обезьянничает он, качая курчавой головой.
Я отмахиваюсь.
– Пошел вон!
– Пошел вон?
Маленький монстр тянет меня за тогу.
– Оставь меня в покое, – говорю я.
– Оставь меня в покое?
– Оставь меня в покое?
– Оставь меня в покое?
Теперь сатиров трое, все они играют в эхо и тянут меня за тогу, как будто хотят что-то показать. Я тороплюсь высвободиться. Рауль гонит их веткой вербы. Друзья дожидаются нас неподалеку.
– По-моему, они забавные, – говорит Жорж Мельес.
– Во всяком случае, неопасные, – подхватывает Мата Хари. – Если бы они хотели нас выдать, то давно так и сделали бы.
Мы идем дальше, сатиры за нами. Пахнет мхом и лишайниками, воздух насыщен странной влагой, мы выдыхаем пар.
Меня на каждом шагу сопровождает навязчивый образ Афродиты.
Часы в долине бьют полночь. Перед нами Голубая река.
Жорж Мельес просит нас остановиться и подождать рассвета, потому что тогда он сможет осуществить свой план. Мы не слишком ему доверяем, но все равно соглашаемся и садимся ждать под большим деревом с тянущимися по земле кривыми корнями. Чтобы не заскучать, я прошу Жоржа Мельеса поделиться со мной секретом его арифметической загадки с «киви».
– Умножение всех цифр на 9 всегда дает число из цифр, при сложении которых тоже получается 9, – объясняет он. 3 × 9 = 27.
2 + 7 = 9; 4 × 9 = 36. 3 + 6 = 9; 5 × 9 = 45. 4 + 5 = 9 т. д. Какую цифру ты ни выберешь, я заранее знаю, что сложение даст 9. Вычесть 5, останется 4. Поэтому, когда я хочу привязать к остатку букву алфавита, то это обязательно d. Единственная европейская страна на d – Дания (Danemark), а единственный фрукт на k, последнюю букву названия страны, – киви.
Оказывается, все очень просто. Объяснения фокусов всегда немного разочаровывают.
– Ты думаешь, что делаешь выбор, но это не так. Ты просто идешь по скрытому рельсу и не можешь с него сойти.
– Думаешь, здесь у нас тоже только иллюзия выбора?
– Уверен, что так, – подтверждает иллюзионист. – Мы воображаем, что играем, а на самом деле следуем заранее написанным сценариям. Разве некоторые события в истории наших народов не напоминают тебе другие, знакомые по «Земле‐1»?
– Амазонки – это миф, а не история.
– Может, они были, да сплыли. История побежденных народов древности неизвестна. На Олимпе придерживаются той же самой точки зрения: называют победителей и забывают побежденных. На «Земле‐1» в учебниках истории перечисляют только победоносные народы. К тому же в древности у многих не было письменности, все передавалось устно. Так что до нас дошли только рассказы тех, кто сообразил записать их в книгах. Нам знакома история китайцев, греков, египтян и евреев и неведома история хеттов, парфян и… амазонок. Все устные культуры оказались в проигрышном положении.
Это напоминает мне об одной из самых любопытных статей Энциклопедии. Память побежденных… Кто помнит об истребленных цивилизациях? Возможно, побуждая нас переиграть уже написанную партию, боги заставляют нас пережить эту боль.
И все же история «Земли‐1» кажется мне не такой, как та, что пишется у нас на «Земле‐18».
Жорж Мельес развивает свою мысль:
– Ты не видишь ничего общего между, например, народом скарабеев и египтянами?
– Нет, это же я надоумил их строить пирамиды. Что до их религии, то я по чистому совпадению вдохновился египетскими ритуалами, описанными в Энциклопедии Эдмонда Уэллса.
Я угадываю в темноте улыбку Жоржа Мельеса.
– Ты так думаешь? А если твое… совпадение свидетельствует о недоступном нам плане, которому мы следуем? Ты мнишь себя свободным, а на деле неизбежно приходишь к Дании и к киви…
Тут и думать нечего: я знаю, что, принимая решение как бог своего народа, я не грешу против совести. Никто на меня не влияет. Я – бог, обладающий полной свободой воли. Если я и воспроизвожу что-то с «Земли‐1», то только потому, что не знаю и не помню другой истории. Я делаю это добровольно. Ну или от недостатка воображения.
И потом, для оценки того или иного народа нет десяти тысяч способов… Он строит города, ведет войны, изобретает гончарное мастерство, сколачивает корабли, возводит монументы. В смысле монументов выбор тоже невелик. Это или куб, как храм Соломона, или пирамида, как у Хеопса, или сфера, как купол в Париже, или триумфальные арки, как у римлян. Я не готов согласиться с Мельесом.
– Никогда не слыхивал ни о каком народе крыс.
– Неужели? – небрежно парирует он. – Был один, похожий на этот, но исчез, поэтому забыт. Ассирийцы были индоевропейским народом в Малой Азии, примерно в нынешней Турции. Они истребляли все другие народы и создали таким способом воинственную империю, которую другие индоевропейцы – месопотамцы, мидийцы, скифы, киммерийцы, фригийцы, лидийцы – в конце концов уничтожили.
Все эти названия мне смутно что-то напоминают. Похоже, Жорж Мельес хорошо знает историю народов-завоевателей, забытых потому, что не изобрели ни письменности, ни книг.
– Люди – морские ежи Камиллы Клодель тоже ни на кого не похожи.
Мой собеседник остается невозмутимым.
– Я еще этого не знаю. Самих морских ежей трудно отыскать. А ты возьми людей-игуан, другой народ пирамид, как бы по случайности расположившийся за океаном, совсем как майя, другие специалисты по пирамидам. Говорю тебе, Мишель, мы думаем, что играем, а на самом деле действуем по уже написанным сценариям.
Рауль молчит, как будто он доволен тем, что другой высказывает его мысли.
Мата Хари, привалившаяся спиной к стволу рядом с нами, следит за разговором и все время порывается вмешаться.
– На «Земле‐18», – говорит она, – континенты не такой формы, как на «Земле‐1». Эти географические различия полностью меняют все данные. Народы, соседствующие на «Земле‐1», на «Земле‐18», могут быть разделены океаном.
На это у Жоржа Мельеса не находится ответа. Ему возражает и Фредди:
– Эти сходства – плод нашего воображения, всегда побуждающего нас сравнивать незнакомое со знакомым. Это как на Красной…
Мы вспоминаем это путешествие, когда мы были ангелами и отправились в космос на поиск обитаемой планеты. Так мы открыли Красную планету, населенную четырьмя народами: осенним, зимним, весенним и летним. Времена года тянулись там по пятьдесят лет из-за оригинальной орбиты этой планеты, и в сезоне соответствующая цивилизация получала главенство на всех континентах. Больше всего нас удивляло то, что всюду обнаруживался какой-нибудь народ, чрезвычайно приверженный наукам и коммерции, «релятивисты», подвергавшиеся по каким-то иррациональным причинам угнетению и преследованиям. Они все делали, чтобы ассимилироваться и вписаться в общество, но их постоянно отвергали и считали чужаками. Фредди сделал вывод, что всюду водится «народ-форель» (форелей запускают в водоочистительные системы для обнаружения загрязнения, к которому они очень чувствительны). Такие «народы-форели» служат детекторами неминуемых планетарных опасностей.
– Если все написано, – продолжает свою мысль Жорж Мельес, – то мне очень хочется узнать сценарий про нас.
– В этой связи мне вспоминаются телевизионные реалити-шоу, в свое время они были очень популярны, – говорит Фредди Мейер. – Участники выглядели искренними, но в конце выяснялось, что все ситуации были предусмотрены заранее. Этот телеформат продавали за рубеж, и там повторялись те же самые архетипы: трогательная блондинка, прячущая своего ребенка, чванливая мещанка, записной шутник, неудачник, соблазнитель…
Ветерок приносит сладкий запах лаванды. Шелестит листва, ночь становится уже не такой непроглядной.
Вдруг они правы? Вдруг все написано заранее, идет по сценарию? «Все проистекает из романа и все к нему сводится», – сказал мне как-то раз Эдмонд Уэллс. Как я этому ни сопротивляюсь, меня шокирует мысль, что я – всего лишь марионетка, игрушка в непостижимом для всех нас измерении.
– Моего народа дельфинов в истории никогда не существовало. У меня нет никаких воспоминаний о катающихся на дельфинах землянах, которые исцелялись бы, управляя энергетическими полями собственных тел.
Жорж Мельес ухмыляется.
– Терпение. Либо твои люди-дельфины исчезнут в свое время, как их земные аналоги, либо сильно изменятся и превратятся в совсем другой народ. Но я допускаю, что если игра Y сейчас прекратится, то твои дельфины не попадут ни в одну книгу по истории.
Правда в том, что мое вечное место предпоследнего не оставляет мне никакой надежды остаться в памяти будущих поколений. Те немногие записи, что были сделаны в эпоху, когда мы вышли из игры, содержат упоминания лишь о войнах и о монархических браках. Никого не интересовала кучка беглецов, однажды высадившаяся на берегу и вписавшаяся в общество, передав ему свою науку и искусство.
Разговор прерывается. Встает второе солнце, час ночи – время заняться монстром. Мы потягиваемся перед предстоящим боем и движемся дальше.
Миновав водопад на Голубой реке, мы входим в Черный лес и ускоряем шаг. Идущая первой Мата Хари показывает знаками, что путь свободен.
Тревожно не одному мне, один Жорж Мельес выглядит уверенным в себе. Что у него в мешке, благодаря чему он так спокоен?
Где-то вдалеке кто-то рычит, Мата Хари останавливается, мы тоже. Огромный зверь учуял нас, галопом приближается – и замирает прямо перед нами.
Вот она, большая химера… Туловище динозавра метров в десять высотой, три шеи. Подумать только, ЭТО было однажды у меня за спиной! Все три шеи кончаются головами разных животных. Львиная ревет, из пасти козлиной течет мерзкая тягучая жижа, драконья изрыгает пламя, между клыками у нее застрял клок тоги – все, что осталось от какого-то недостаточно проворного ученика.
На нас падает тень зверюги.
– Ну, что у тебя за магический план? – спрашивает Жоржа Мельеса Рауль Разорбак.
Пионер спецэффектов достает из своего мешка большое зеркало, спокойно подходит к чудовищу и подносит ему зеркало.
Томительное ожидание.
Все три морды большой химеры по очереди поворачиваются к мерцающему предмету и недоверчиво смотрят на отразившуюся в нем образину. Свое отражение повергает ее в волнение, дрожь, но она не в силах от него оторваться.
– Она себя не узнает, это ее пугает, – шепчет Мэрилин.
Большая химера поглощена своим видом. Она содрогается, пятится, возвращается. Главное, ее перестали интересовать мы.
Осторожно, сначала медленно, потом с нарастающим ускорением, мы покидаем поле ее зрения. То, что все так легко обошлось, кажется совершенно невероятным. Выходит, могущество чародеев недооценивали.
Мы поздравляем и благодарим Жоржа Мельеса, он требует жестами, чтобы мы уносили ноги, пока чудище не передумало.
Мы идем по черной зоне, забыв про страх. Помнится, я уже блуждал здесь, преследуемый большой химерой. Падал, проваливался в подземелья, натыкался на следы людей, потом мне попался мой спаситель, красноглазый белый кролик… Место, пропитанное колдовством. Подумать только, хватило простого зеркала, чтобы его расколдовать!
Мы покидаем черную зону, преодолеваем подъем и оказываемся на плато – на новой, уже красной территории, простирающейся вдаль, насколько хватает глаз. Почва здесь рыхлая, мы на каждом шагу вязнем в глине.
– Из синего в черное, из черного в красное, – комментирует Фредди Мейер. – Мы поднимаемся к свету, следуя фазам созревания философского камня.
Деревья остаются позади, перед нами огромное маковое поле. Красота, красный цвет с карминовым отливом. Солнце поджигает пейзаж алым пламенем.
– Остановимся!
– Что на тебя нашло?
Все смотрят на меня. У меня в голове стучат барабаны кентавров, мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание.
– Остановимся, мне надо передохнуть.
Все происходящее здесь – форменное безумие. Я так больше не могу.
– Но большая химера…
– Она занята, – говорит сообразительная Мата Хари.
Отряд танатонавтов колеблется, потом по сигналу Рауля делает привал.
Я отхожу, отворачиваюсь от остальных, сажусь среди маков и закрываю глаза.
Я должен понять, что со мной творится. Все мчится слишком быстро для моей маленькой души.
Я был человеком, потом ангелом, стал богом.
Богом-учеником.
Я-то думал, что быть богом – значит обладать всевластием, а оказалось, что это прежде всего тяжелая ответственность. Если мои люди-дельфины умрут, я этого не переживу. Знаю, что не переживу. Они – не пешки, они гораздо больше, они – отражение моей души… Они – мой размножившийся дух, вселившийся в каждого в их племени. Это можно сравнить с голограммами, составляющими изображение. Если их разбить, то в каждом кусочке останется все изображение целиком. Моя душа бога содержится в людях моего народа, и пока останется жив хотя бы один в нем, буду существовать и я. А если исчезнут они все? Если я увижу последнего, одинокого человека-дельфина, как последнего из могикан перед лицом истребившего их мира… то я стану с нетерпением ждать, пока меня выбросят из игры, или своего убийцу, который превратит меня в безмолвную бессмертную химеру. Моя душа будет жить всегда, но впредь сможет только бродить по лесу и донимать новых богов-учеников, как меня – херувим. Стану или кентавром, или Левиафаном, или… застрявшей перед зеркалом большой химерой. Хуже всего будет расстаться с надеждой на вознесение. Прощай, загадка, здравствуй, траур по моему народу.
Я мысленно перебираю образы, как почтовые открытки. Мой мирный народ на морском берегу, старая женщина, впервые заговорившая с дельфином. Строительство корабля последней надежды, возведение на престол первой царицы…
Остров Спокойствия. Чудесный остров чистой духовности… поглощенный потопом. И раздающийся у меня внутри голос: «Необходимо сделать это для твоего блага. Когда-нибудь ты поймешь». Афродита… Как я умудряюсь по-прежнему любить эту женщину?
Я открываю глаза.
А Главное Божество там, наверху, кто оно? Зевс? Великий Архитектор? Высшее измерение?
Наверное, это Нечто, неподвластное нашему воображению.
Мне приходит мысль, вызывающая улыбку. Человеку так же трудно понять Бога, как атому поджелудочной железы у кошки – понять вестерн, идущий по хозяйскому телевизору.
Кто ОН, Бог? Я не свожу взгляд с вершины горы.
Находиться так близко к загадке – это страшно обескураживает.
Как будто отвечая на мой вопрос, луч света пронзает облачный слой, накрывающий горную вершину.
Оптическая иллюзия? Мне чудится, что луч имеет форму восьмерки.
Зачем он привел нас сюда? Зачем нас воспитывает? Чтобы мы стали равными ему, чтобы его сменили? Может, Главный Бог притомился? Или вообще уже агонизирует?
От этой мысли у меня по шее бегут мурашки. Я смутно припоминаю слова Афродиты: «Некоторые из нас верят в него, некоторые нет».
Я вспоминаю смерть Жюля Верна: «Главное – не ходить наверх». Потом был Люсьен, что он сказал? «Вы не понимаете, что вас хотят превратить в убийц? Ваши человечьи стада так и так умрут, как на «Земле‐17». Вы будете в лучшем случае соучастниками».
И блаженной памяти Эдмонд Уэллс: «Мы здесь в наилучшем месте, чтобы наблюдать и понять. Здесь соединяются все измерения».
Я вспоминаю первое появление Афродиты: «Ваш друг говорит, что вы робкий». Ее прикосновение, ощущение ее шелковой кожи… Ее алый рот, задорный взгляд. «У меня есть для вас загадка».
Снова меня терзает эта проклятая загадка, она как грызун, сверлящий мне кишки.
«Лучше Бога, хуже дьявола».
«Это вы, Афродита, вы лучше Бога и хуже дьявола». Я опять слышу ее хрустальный смех. «Увы, это не то…»
И Дионис: «Вы «тот, кого ждут»?»
Если бы я только знал, кто я такой на самом деле… Знаю, я не только Мишель Пенсон, но кто еще? Душа, которая ширится и обретает свою истинную мощь…
Вспоминается Левиафан. «Инициация через водное переваривание», как выразился Сент-Экзюпери. А наша вылазка к Атласу? Все эти миры, почти что как наш, где неумелые племена стараются изо всех сил, получая кое-какую помощь от своих богов. Боги со своими собственными заботами, со своими замашками, страхами, моралью, честолюбием, утопиями, со своей неуклюжестью.
А потом я вспоминаю о богоубийце. Афина говорила: «Один из вас убивает своих товарищей. Его наказание превзойдет все, что вы можете представить. Один из вас… один из 144 – обманщик. Вы все должны остерегаться друг друга». «И ты, Мишель… Остерегайся своих друзей», – говорила Афродита.
Афродита, всегда она.
Ее поцелуй. Ее лицо. Ее аромат.
Думать о другом. Мои бывшие клиенты. Игорь, Венера, Жак, превратившиеся в других смертных и барахтающихся в своей карме, как я барахтался в своей жизни смертного, ничего в ней не смысля. Они пытаются быть менее несчастными, вместо того чтобы строить свое счастье. И вот это: «Человек еще не явился, люди – только звенья между приматами и человеком, нам, богам, предстоит помочь им стать однажды существами с уровнем сознания 4. Пока что их уровень – 3,3…»
Я смотрю на гору. Закрываю глаза. Хочу отказаться. Уснуть. Все прекратить.
Мой дельфиний народ выживет без меня. Афродита найдет другую душу, чтобы ее соблазнять и мучить. Танатонавты найдут других богов-учеников, которые отправятся вместе с ними на поиски последней Загадки.
– Просыпайся, Мишель, скорее!
Я резко поднимаю веки и вижу нечто ошеломляющее. В небе появляется вдруг глаз, огромные око, заслоняющее горизонт.
Неужто это…