На следующий день в тайнике на Джорджия-авеню лежал конверт, которого я не ждал.

Я приказал Гейлу прекратить наблюдение и жить как обычно. Все это время он так и делал, от него не поступило ни одной записки. Про готовящиеся обыски он ничего не знал, я ему не сообщал, тем более, что знать ему было не положено.

Записка написана на бланке конторы, в спешке, это само по себе говорило о состоянии, в котором ее писали.

'Что-то происходит. В понедельник X отменил все встречи. Со вторника из хранилища выносят папки. Официально сказали, что это плановая ревизия архива, но выносят не в архив. Вчера вечером я видел, как в гараж внизу грузили четыре коробки, машина не конторская. Сегодня утром X вызвал двоих из бухгалтерии, они сидели у него полтора часа при закрытой двери, вышли бледные. Он на меня смотрит. Дважды за два дня спросил, все ли у меня в порядке, я сказал, что да. Он не спрашивает просто так. Он никогда не спрашивает просто так.

Если у вас что-то готовится, предупредите. Если ничего не готовится, скажите, что мне делать. Я так больше не могу.

Я поехал прямо к Ленцу, не заезжая в отдел.

Он выслушал, глядя в стол, потом поправил и без того аккуратную стопку бумаг на столе.

— Он не знает про ордера, — сказал Ленц. — Про это знают только одиннадцать человек, все они завязаны в этой процедуре по горло.

— Тогда кто слил?

— Я запрашивал банки, — сказал Ленц. — Официально, письмами, по всем счетам, которые всплыли по микрофильмам. Банки уведомлять клиента не обязаны, но в банке сидят менеджеры, а у них есть знакомые. Двадцать запросов за неделю это большой шум. Он услышал шум, но не понял, откуда, вот и все.

— Он вывозит бумаги.

— Это уже серьезно, — согласился Ленц и выпрямился. — Значит, ждать два дня нельзя.

Дальше произошло то, чего я не ожидал от этой громоздкой и неповоротливой машины. Оказывается, когда надо, она умела двигаться быстро и неожиданно.

Ленц позвонил Уиттакеру, помощнику федерального прокурора, он ему доверял, как себе. После того, как Ленц прошел проверку, я больше полагался на его связи, чем свои.

Уиттакер приехал через сорок минут с портфелем. Молодой, сухой, въедливый к формулировкам.

Втроем мы сели в той же узкой комнате на четвертом этаже, Ленц изложил все за четыре минуты, без единого лишнего слова.

— Основание для переноса даты это угроза уничтожения доказательств, — сказал Уиттакер. — Ордера действующие, переписывать не надо. Надо уведомить судью и объяснить, почему мы хотим провести операцию раньше.

— Придется называть источник?

— Обезличенно. — Уиттакер посмотрел в окно. — «Из источника, находящегося под защитой, получены сведения о вывозе документации с объекта». Судья такое принимает.

К вечеру согласование прошло. Дату сдвинули на завтрашнее утро, в шесть часов.

Записку Гейлу я оставил в тот же вечер. Три строки печатными буквами.

«Утром не приходите на службу. Скажитесь больным, вызовите врача, чтобы был подтверждающий документ. Из дома не выходите. С вами свяжутся.»

На следующий день я выехал из дома в четыре утра.

Николь не спала, она заступала в ночь и как раз вернулась. Стояла на кухне в форменной блузке, с термосом в руках, и смотрела, как я застегиваю кобуру.

— Ты же там формально никто, просто приглашенный эксперт.

— Так и есть, — подтвердил я. — Я прикомандирован к группе на складе как консультант по объекту. Все оформлено именно так.

— Ну вот, ты там просто приглашенный — повторила Николь. — Итан. Ты слишком долго тащил этот груз. Постой в стороне и дай людям сделать свою работу.

— Я и собираюсь стоять в стороне.

— Ты никогда не стоишь в стороне. — Она поставила термос на стол. — Ладно. Позвони, когда все кончится.

Мартовское утро было холодным и черным. Над Потомаком висел туман, редкий, полосами, фонари на мосту стояли в нем размытыми пятнами.

Сбор группы по складу назначили на пять двадцать, на пустыре в трех кварталах от Второй улицы. Четыре машины и фургон, восемнадцать человек. Агенты казначейства, двое из прокуратуры, наряд полиции для оцепления и фотограф.

Ленц приехал в темном костюме, при галстуке, с портфелем. В шесть утра, на пустыре, у него был вид человека, идущего на службу в контору.

Он раздал описи, заранее размеченные бланки, по комнатам, с нумерацией.

— Порядок такой, — сказал он негромко, восемнадцать человек внимательно слушали его. — Ничего не трогать до фотосъемки. Фотограф снимает шкаф или стол закрытыми, потом открывает дверцы и полки, затем фотографирует содержимое. Каждая папка получает номер, номер пишется на бирке, бирка кладется в папку. Опись ведется на месте, а не потом по памяти. Кто напишет «разные бумаги», будет объяснять это слово лично в суде.

— А если будут уничтоженные документы? — спросил кто-то. — Например, сожженные?

— Тогда тушите и собирайте пепел, — сказал Ленц. — Обугленная бумага читается, если ее не ломать. Собирать аккуратно, ложить между картонками.

В пять пятьдесят машины двинулись к месту.

Склад на Второй улице стоял торцом к реке, длинное кирпичное здание довоенной постройки, с погрузочной рампой и железными воротами. Над рампой горела одна лампа в решетчатом плафоне. Река за ним лежала черная, с тем ровным блеском, какой бывает перед рассветом.

Машины встали разом. Оцепление пошло по периметру. Двое с ломом побежали к воротам.

Сторож открыл их сам, не дожидаясь ударов. Пожилой человек в бушлате, с термосом, не понимающий, что происходит.

Внутри было холодно и гулко. Свет включили не сразу, искали щиток. Когда лампы под потолком разгорелись, стало видно то, ради чего все и затевалось.

Склад был почти пуст.

Одиннадцать тысяч квадратных футов площади. Восемьдесят две тысячи долларов, уплаченных за складское оборудование, монтаж и стеллажи.

Вдоль левой стены стояло восемь стеллажных секций, самых обычных, потемневших от времени. На них лежали ящики, десятка два.

В дальнем конце старый электрический погрузчик с приспущенным колесом. И все.

Ленц прошел вдоль стены, считая секции вслух.

— Восемь, — сказал он фотографу. — Снимите общий план от ворот, чтобы вошла вся длина. Потом каждую секцию отдельно, с рулеткой в кадре.

Он повернулся ко мне.

— Вот все его восемьдесят две тысячи, Митчелл. Их здесь нет и никогда не было. Никакой защите этого не объяснить.

Ящики вскрывали при фотографе. В четырех оказались бумаги, конторские папки, вывезенные сюда, судя по пыли на крышках, на этой неделе.

В двух деньги, упакованные в банковские бандероли. Остальные были наполнены обычным складским хламом, для вида.

К половине восьмого рассвело.

Я стоял у рампы, снаружи, смотрел, как из ворот выносят опечатанные коробки и грузят в фургон. Грузили по одной, с росписью принимающего в описи.

Река посветлела. Над водой поднимался пар. По мосту вдалеке уже шли машины.

К девяти по рации сообщили, что контору на Кей-стрит взяли в шесть ноль пять, изъятие идет, сопротивления не оказано.

И еще, Холт задержан у себя дома в Джорджтауне в шесть пятнадцать.

Его привезли на склад около одиннадцати.

Формально для предъявления объекта и фиксации в протоколе. Задержанному показывают помещение, за аренду и оснащение которого прошли деньги и заносят в протокол его объяснения. Обычная процедура, которую Уиттакер обговорил заранее, чтобы не оставлять защите лазейки.

Машина встала у рампы. Холта вывели двое полицейских.

Я видел его до этого только издали. Вблизи он оказался ниже, чем я думал.

Крепкий человек лет шестидесяти, с гладко зачесанными седыми волосами, в темно-сером костюме и белой рубашке без галстука, его у задержанных забирают. Наручники были спереди, он держал руки так, что это почти не бросалось в глаза.

Он прошел мимо меня, поднялся по ступеням рампы и остановился в воротах, оглядывая пустой склад.

Восемь стеллажных секций. Погрузчик со спущенным колесом. Пыльный бетон в тысячу футов длиной.

Он смотрел на это с полминуты, лицо у него не дрогнуло. Но я стоял в четырех шагах и следил за его взглядом.

Он все понял, быстро и почти сразу. Понял, что ему показывают не склад, а задают вопрос, куда девались восемьдесят две тысячи долларов потраченных на склад.

Понял, что мы разобрали все до конца, иначе ему бы этого не показывали. И сразу догадался, чем это кончится.

— Достаточно, — сказал он ровно. — Я осмотрел. Занесите в протокол, что я отказываюсь от объяснений до разговора с адвокатом.

Уиттакер записал и это.

Дальше вышла заминка, какие всегда выходят на таких мероприятиях. Фургон с изъятым надо было выпустить первым, а машина конвоя стояла позади.

Конвойные пошли переставлять машину. Уиттакер с фотографом ушли внутрь сверять последнюю опись.

Мы остались на рампе вдвоем.

Холт повернул голову.

— Митчелл, — сказал он.

Я не ответил.

— Ленц простой счетовод, — сказал Холт. — Он сложил столбики с цифрами, но кто-то вроде тебя надоумил его это сделать. — Он смотрел на реку, а не на меня. — Как же вы вышли на этот склад? Кто вам его сдал? Гейл? Он странно вел себя в последнее время.

Я молчал.

— Не отвечайте, — сказал Холт. — Я знаю ответ. Мне просто хотелось услышать его от вас.

Внизу, у машин, кто-то захлопнул дверцу.

— Скажите, вы видели знак? — спросил он вдруг. — Круг, семь лучей, фигура с клинком.

Я впервые ответил:

— Видел.

— И вы, разумеется, решили, что это эмблема организации. — Он усмехнулся уголком рта, не оборачиваясь. — Печать на бланке, вроде фирменного вензеля.

— А что это?

Холт помолчал.

Потом заговорил, тихо, спокойно, я не сразу понял, что он не отвечает мне, а произносит что-то заученное, давно и накрепко.

— «И ты спас нас, пролив вечную кровь», — сказал он. — Так это писали на стенах, Митчелл. В подземельях, под каменным сводом, там, где не бывает света. «Смертный, посвященный вместе с нами, будет спасен». — Он повернул голову. — Этому две тысячи лет. Легионы принесли это из Персии в Рим, оно следовало с ними всюду, куда ступала нога римского солдата. Ни одного храма на поверхности. Всегда под землей, семь ступеней и бык, которого убивают, чтобы из его крови поднялось все живое.

— И зачем это юристу с Кей-стрит?

— Затем же, зачем это было нужно центурионам, — сказал Холт. — Люди, связанные общим обрядом, держатся друг за друга крепче, чем люди, связанные общим делом. Дело можно бросить, а обряд нет.

Внизу конвойный махнул рукой, мол, переставили, можно уезжать.

Холт выпрямился.

— Вы взяли просто бумажки и одного человека, — сказал он спокойно. — Бумаги сгорят в архиве прокуратуры лет через двадцать, человек отсидит и выйдет. Вам кажется, что вы что-то разгромили.

— Мне ничего не кажется. Я собирал накладные.

— Правильно делали. — Он кивнул, будто одобряя. — Но накладные это то, что снаружи. Оболочка. Контора, склад, счета, фирмы, все это можно создать заново за полгода в другом городе и под другими именами. — Он смотрел мне в лицо. — А то, что внутри, вы не тронули и тронуть не можете, потому что это не записано ни на одном бланке. Это в головах у людей, которых вы не знаете и никогда не узнаете. Орден не разгромлен, Митчелл. Орден даже не заметил вашей жалкой попытки.

— Тогда почему вы это мне говорите?

Он чуть двинул скованными руками.

— Потому что через час у меня будет адвокат, а после разговора с ним я не скажу ни слова до конца жизни, — сказал Холт. — А человеку иногда нужно сказать вслух, что он не проиграл. Даже если слушать некому.

Конвойные поднялись на рампу.

Холт сошел по ступеням, ровно держа спину, сел в машину и не обернулся.

Машина ушла со двора и свернула на Вторую улицу.

Я постоял на рампе.

Внизу грузили последние коробки. Ленц вышел из ворот с описью в руке и потер переносицу, первый раз за все утро выказав усталость.

— Сто девяносто четыре единицы хранения, — сказал он. — С Кей-стрит будет еще больше. Работы на полгода.

— Он мне сказал, что мы взяли оболочку.

Ленц поднял голову.

— Все они так говорят, — сказал он. — И почти все ошибаются насчет того, что именно взяли. — Он посмотрел на пустой склад через открытые ворота. — Нам не нужны их якобы существующие вышестоящие структуры, Митчелл. Нам нужны триста семьдесят тысяч долларов незадекларированного дохода. Это мы и взяли.

Он пошел к машинам.

Я закрыл ворота склада и пошел следом.

Над рекой поднималось солнце, и туман сходил полосами, как сходит вода с отмели.

В обед, через три часа после облавы, Дороти из канцелярии положила мне на стол записку: «Митчелл к Томпсону в два. Один.»

Слово «один» подчеркнули дважды.

Отдел с утра гудел. Дэйв разбирал письма судье. Дом на Линвуд-роуд дал результат, подозреваемого взяли в субботу.

О'Коннор докладывал по угнанным машинам, размахивая руками. Чен поднялся к нам из лаборатории с толстым заключением по облигациям в синей папке.

В два часа пополудни я постучал к боссу и вошел в кабинет.

Томпсон стоял у окна спиной к двери. На подоконнике лежала целая и нераскуренная сигара, с обрезанным концом. Пепельница блестела, вымытая.

— Закрой дверь, — сказал он.

Я так и сделал.

Он повернулся. Лицо каменное, это хуже чем если бы он кричал.

— Садись.

Я послушно сел.

Томпсон обошел стол, но садиться не стал. Взял сигару с подоконника, повертел и положил обратно.

— Сегодня утром, — сказал он, — мне звонит помощник директора. В семь двадцать утра, домой. Спрашивает, что мой человек делает на складе у Анакостии в оцеплении казначейской операции по ордеру федерального судьи. — Он посмотрел на меня. — А я, Митчелл, стою в халате с телефонной трубкой и не знаю, что ответить. Потому что я про эту операцию услышал за пару дней до нее, от тебя, в виде одолжения.

— Я вам доложил, как только…

— Ты мне доложил, когда дать задний ход уже было нельзя. — Голос у него не поднялся ни на йоту. — Это не доклад, а уведомление. Так уведомляют соседей, что завтра будут сверлить стену.

Он взял сигару, сунул в рот и тут же вынул.

— Сколько ты вел это гребаное дело?

— С конца февраля.

— Ну конечно, — сладко сказал Томпсон. — Мне следовало догадаться. То есть с той недели, как вернулся с острова. Ты сошел с самолета, поговорил с репортером в аэропорту, пришел ко мне, сказал, что не виделся с Рурком после Спрингфилда, сел писать отчет по расследованию в «Гнезде баклана» и в тот же день начал разработку по конторе на Кей-стрит.

— Не в тот же день, сэр. Через день.

— Ах, через день. — Он положил ладони на стол. — Спасибо, что уточнил. Мне сразу стало легче.

Тишина продержалась пару мгновений.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросил Томпсон.

— Понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь, иначе не сидел бы здесь сейчас с этим своим лицом человека, у которого все давно просчитано. — Он выпрямился. — Давай я перечислю. Ты, действующий агент моего отдела, без санкции вел наблюдение за гражданским лицом. Установил с ним негласное сотрудничество. Пользовался результатами полицейской облавы, о которой знал заранее, для давления на этого гражданина. Получил от него документы, добытые с нарушением всего, что можно только нарушить в юридической конторе. И наконец передал их в другое ведомство, минуя меня, Бюро и все инстанции, какие только существуют.

— Все так и есть, сэр.

— «Все так и есть», — передразнил Томпсон. — Митчелл, за половину дел из этого списка людей увольняют без выходного пособия. За вторую половину сажают вместе с теми, кого они ловили.

— Возможно так и есть, сэр.

— Тогда объясни мне, дураку, зачем ты все это сделал?

Я ответил не сразу.

— Потому что дело о Реестре у меня забрали и передали в другой отдел, — сказал я. — Потому что человек, давший мне ценные сведения по нему, вскоре вылетел из окна в Нью-Йорке. И еще потому что я не мог поручиться, что бумага, поданная по инстанции, дойдет до адресата раньше, чем о ней узнают на Кей-стрит.

Томпсон медленно сел.

— То есть ты не доверял Бюро.

— Я не доверял конкретным людям в Бюро, чьих имен я не знал.

— А мне?

Тут пришлось выбирать между двумя ответами, оба выходили скверные.

— Вам я доверял, — сказал я. — Но вы обязаны докладывать наверх. Это ваша служба, сэр, вы бы так и сделали, потому что иначе поступить не могли. А наверх это как раз туда, куда не должна была попасть моя информация.

Томпсон долго смотрел на меня.

Потом отодвинулся вместе со стулом и коротко, зло рассмеялся.

— Красиво, — сказал он. — Только ты так умеешь все перевернуть. Ты не доверял мне, потому что я честный. Митчелл, тебе бы в Конгрессе выступать. Там любят такие формулировки.

— Я говорю, как есть.

— Ты говоришь, как тебе удобно. — Он снова взял сигару. — Самое обидное, что ты, скотина, прав по существу.

Он замолчал.

— Полгода назад, — сказал он наконец, — я бы тебя за это вытолкал взашей и не поморщился. Мне бы даже в голову не пришло усомниться. Агент не доверяет Бюро, значит, ему не место в Бюро, вот и весь разговор. — Он покатал сигару между пальцами. — Но после того как газеты второй месяц печатают, что директор Бюро носил материалы следствия в Белый дом стопками, мне нечего ответить тебе.

Он положил сигару.

— Скажи мне одно. Твой информатор под защитой?

— Формально проходит как источник. Уиттакер из прокуратуры знает его имя, Ленц тоже. Больше никто.

— Он жив?

— Пока да.

— Пока жив, — повторил Томпсон. — Утешительное слово. — Он потер лоб. — Что в итоге с Холтом?

— Обвинение по уклонению от уплаты налогов, три эпизода. Плюс подложные документы по складу. Ленц посчитал разницу в триста семьдесят тысяч долларов незадекларированного дохода за четыре года. Изъято сто девяносто четыре единицы хранения на складе и больше четырехсот в конторе. Разбирать будут долго.

— А этот твой… орден?

— В обвинении об этом ни слова, — сказал я. — Ни культа, тайных знака или убийств. Только налоговые расчеты. Вам будет скучно читать.

— И тебя это устраивает?

— Меня устраивает, что этот человек сядет. Остальное пока недоказуемо.

Томпсон кивнул, глядя в стол.

— Ленц толковый?

— Лучший, кого я только видел в экономических расчетах.

— Ну хоть с человеком не ошибся. — Он поднял глаза. — Хотя ты говорят его проверял? Что-то там с датами, как я слышал.

— Слышали от кого?

— От него самого. — Томпсон впервые за разговор чуть усмехнулся. — Он позвонил мне в субботу. Сухой такой господин. Сказал буквально следующее, что мой сотрудник поставил его на проверку. Метод посчитал корректным, но полагал своим долгом рассказать мне. Считал, что я тоже должен знать. И положил трубку. Ни здравствуйте, ни до свидания.

— Похоже на него.

— Он мне понравился больше, чем ты. — Томпсон побарабанил пальцами. — Ладно, Митчелл. Теперь про последствия.

Он выдвинул ящик, достал лист и положил перед собой.

— Наверху решают, что с тобой делать. Мнения разделились. Одни говорят, что нашли героя, второй раз за полгода вылез с делом, о котором никто не просил. Другие считают, что ты самовольно действовал за спиной у начальства, и если такое спускать, у нас в отделах через год каждый заведет свою личную разведку.

— А вы?

— А я сегодня полдня писал бумагу, где объяснил, что мой сотрудник действовал в условиях обоснованных сомнений в надежности внутренних каналов. — Томпсон посмотрел на меня поверх листа. — Знаешь, чего мне это стоило? Я двадцать семь лет служу и в первый раз написал донесение, что в Бюро может быть утечка. Своей рукой и с подписью.

Я молчал.

— Дисциплинарное разбирательство не открыли, — продолжил он. — Пока. Считай, что тебя не заметили в общем шуме, сейчас всем не до тебя, все интересуются Уотергейтом. Но запомни, если ты еще раз проделаешь такое, я должен узнать об этом первым или ты вылетишь отсюда вверх тормашками.

— Понял.

— Посмотрим, как ты понял. — Томпсон убрал лист. — Но я тебе сказал.

Он взял сигару, посмотрел на нее, потом на пепельницу.

— Жена заставила меня поклясться на Библии, — сказал он ни к селу ни к городу. — На настоящей, семейной, с записями о рождениях. Сегодня восемнадцатый день.

— Держитесь.

— Если ты не будешь подкидывать сюрпризы, как сегодня, тогда выдержу. — Он положил сигару обратно на подоконник, с той бережностью, с какой кладут вещь, к которой еще вернутся. — А тебе, Митчелл, я скажу вот что. Ты все это время ходил с этим за пазухой и ни разу не сказал. Каждый день. «Доброе утро, сэр.» — Он посмотрел мне в лицо. — Вот за это я на тебя злюсь по-настоящему. Не за нарушения, их я переживу.

Тут отвечать было нечего, и я не стал.

Томпсон помолчал, потом придвинул к себе вторую папку, тонкую, с телетайпной лентой, подколотой сверху.

— Ладно, хватит. Теперь по службе.

Он раскрыл ее.

— Сегодня, пока ты изображал наблюдателя на складе, пришел запрос. Бюро мелиорации Министерства внутренних дел. Плотина Гувера, Черный каньон, граница Невады и Аризоны. — Он подвинул ленту ко мне. — Труп.

Я взял папку.