Домой я приехал в девятом часу.

Издалека дом виднелся темной массой на фоне леса, небольшой, с крыльцом в три ступени и еле заметной клумбой, которую с осени никто не трогал.

Николь называла его «наша крепость», и в этом была своя доля правды. Она собиралась и дальше продолжить усиление мер безопасности.

После зимы надо вырыть бункер, усилить стены еще больше. Мечта жизни — установить пулемет на подступах к дому, с фасада и со стороны просеки.

Пока она дополнительно поставила на обе двери засовы «Сегал», сменила замки и завела привычку не задергивать штору в гостиной, чтобы с улицы просматривалась прихожая.

Свет в окнах не горел.

На кухонном столе лежала записка, придавленная солонкой. Почерк аккуратный, красивый, с сильным наклоном.

«Итан. Дежурство до восьми утра, я вышла за коллегу, он приболел. В морозилке рагу, разогрей на малом огне, не на большом, как в прошлый раз. Ключ от гаража на крючке. Не садись работать за стол в час ночи. Н.»

Ниже приписка немного другим почерком: «Рада, что ты вернулся».

Николь служила в Секретной службе, одна из немногих женщин, кого туда взяли, и единственная, кого я знал лично. В Бюро, помнится, Томпсон когда узнал, кивнул, и несколько раз переспрашивал, точно ли она агент, а не секретарь.

Она к этому привыкла. Работала по охране объектов, дежурила посменно, носила с собой «Смит-Вессон» тридцать восьмого калибра в сумке и умела молчать о работе лучше, чем половина Бюро.

Брут поднялся из-под стола и потянулся, выгибая спину. Он быстро набирал вес и рост уже восемьдесят фунтов, серьезный пес. Кассия, услышав, как открылась дверь, скатилась с дивана в гостиной и прибежала на кухню боком, виляя всем телом.

Я присел и потрепал ее за уши.

— Ну здравствуй.

Она ткнулась носом в ладонь и стояла так, пока я не встал.

Рагу я разогрел на малом огне и съел стоя, у плиты. Потом принял душ, выпустил собак во двор на десять минут и запер дверь на оба засова.

Часы показывали половину одиннадцатого, когда я лег. Стол в углу спальни был завален бумагами, все те же старые записи по Реестру, которые я не сдал вместе с делом. Лежали они там еще до моего отъезда в Массачусетс и мне следовало их разобрать.

Я посмотрел на них минуту, погасил лампу и уснул раньше, чем успел додумать эту мысль до конца.

Николь вернулась в начале девятого утра, когда я уже брился.

Я услышал, как открывается дверь, как звякают ключи в чашке на тумбочке, как Брут стучит когтями по полу в прихожей. Потом послышались шаги в коридоре.

Она остановилась в дверях ванной, привалившись плечом к косяку. Форменная блузка, темный жакет, волосы забраны назад, под глазами серые круги, такие бывает после ночной смены.

— Живой, значит.

— Ну а как же еще?

— Как плечо?

— Терпимо.

— Это не ответ. — Она подошла и без всяких предисловий отвела ворот рубашки, посмотрела на шрам, повернула мне руку в плече, проверяя как работают мышцы. Пальцы у нее были холодные после улицы. — Вверх подними.

Я поднял.

— Выше.

Я поднял еще выше. Почувствовал боль и скривился.

— Ясно, — сказала Николь и отпустила меня. — Значит, на острове ты кого-то заламывал.

— Немного пришлось поработать.

— Разумеется. — Она села на край ванны. — Рассказывай коротко, у меня глаза слипаются.

Я коротко рассказал. Николь слушала не перебивая. Под конец сказала:

— Я думала, что знаю все возможные мотивы убийства человека. Оказывается ошибалась.

— В смысле?

— Она убила его не за деньги и не из мести. — Николь потерла глаза ладонью. — Она убила его, чтобы он не пустил в дом посторонних. Это ведь чуть ли не материнский инстинкт, Итан. Защита убежища. Один в один. Я такое вижу у нас каждую смену, только мы вроде направили его в правильную сторону.

Я вытер лицо полотенцем.

— Вчера был еще один разговор, — сказал я. — В аэропорту.

— Какой разговор?

Я рассказал и про гибель Рурка. Николь долго молчала.

— Это тот самый журналист, что приехал во время той перестрелки?

— Да, он меня спас, можно сказать. Мы потом вместе работали в Спрингфилде, — сказал я. — Он был пьющий, нахальный и снимал лучше всех, кого я видел. Он напечатал материал про банды, зная, чем это может кончиться.

— Его убили из-за тех статей?

— Полиция считает, что это был несчастный случай.

— Но ты так не считаешь.

— Я не располагаю всей информацией, — ответил я. — У меня нет ни протокола осмотра места преступления, заключения эксперта. У меня есть только рассказ репортера в зале выдачи багажа.

Николь встала.

— Итан.

— Что?

— Не начинай сейчас, — сказала она. — Не сегодня и не завтра. Я не прошу никогда с этим не связываться, я знаю тебя достаточно, чтобы не говорить глупостей. Я просто прошу тебя отдохнуть, не начинать, пока не поспишь три ночи подряд.

— Я уже спал двенадцать часов.

— Это была только первая ночь из трех. — Она пошла к двери, на пороге обернулась. — В морозилке еще рагу. Разогрей на малом огне.

— Я позавтракаю в офисе.

— Прошу тебя, Итан, будь осторожен, — сказала Николь и ушла спать.

День в отделе прошел тихо.

Я писал отчет по острову и другим текущим делам, заполнил форму триста два, приложение с описью, приложение со снимками. Чен прислал из лаборатории контрольные отпечатки, кадры получились лучше, чем я ожидал, при свечах и вспышке.

Дэйв ходил вокруг и мешал.

— Слушай, а этот дворецкий. Как его, Финниган. Он что, всю ночь за шкафом просидел?

— Часа четыре.

— В его возрасте, сколько ему было?

— Семьдесят один, — сказал я. — Он предложил сам. Сказал, что ноги у него совсем никуда, но сидеть он может дольше меня.

— И так и не заснул?

— Не заснул.

— Черт возьми, — сказал Дэйв с уважением. — Вот это я понимаю, прислуга. У меня жена в полдвенадцатого уже не работоспособна.

О'Коннор за своим столом заметил, что готов просидеть за шкафом хоть неделю, если ему будут туда носить пиво. Томпсон, выйдя из кабинета с погасшей сигарой, поинтересовался, не мешает ли отделу его присутствие. Все прекратили болтать и продолжили работу.

К шести отчет был готов. Я оставил папку на подпись и поехал домой.

На следующий день около двух часов я вышел из здания в обеденный перерыв, не столько поесть, сколько пройтись. Потому что с утра просидел за столом четыре часа подряд и плечо начало ныть.

На углу Десятой стоял газетный киоск. Я покупал там «Пост» с первой недели работы в Вашингтоне. Киоск открыт с семи утра, там продавались два десятка изданий, включая провинциальные. Хозяин мужчина лет шестидесяти, знал в лицо половину сотрудников Бюро.

Я взял «Пост» и протянул четвертак. Торговец не поднял головы. Он отсчитывал сдачу из блюдца и говорил тем же тоном, каким сообщают, что доставка «Тайм» задерживается.

— Агент Митчелл? — он говорил так и не поднимая головы, едва шевеля губами.

— Да?

— Вам оставили посылку.

Я отдал ему деньги.

— Кто?

— Не знаю. — Он выложил на прилавок мелочь и сверху, между монет, положил сложенный вдвое листок квитанции. — В понедельник утром пришел человек. Молодой, лет двадцати пяти, в куртке. Сказал, что тут ходит агент из Бюро Митчелл, покупает «Пост» и «Стар», среднего роста, светлые волосы, стрижется коротко. Дал вот это и десять долларов. Сказал, отдайте, когда придет, не оставляйте у себя.

— Он назвался?

— Нет. — газетчик наконец посмотрел на меня. — Я не спрашивал. Он не выглядел как человек, который хочет назвать свое имя.

— Что он еще сказал?

— Сказал одно слово. «Спрингфилд». — хозяин киоска пожал плечами. — Я подумал, вам это будет понятнее, чем мне.

Я развернул квитанцию, прикрывая ладонью.

Обыкновенный бланк камеры хранения автовокзала «Грейхаунд» на Двенадцатой и Нью-Йорк-авеню. Печатный номер ячейки двести четырнадцать.

Дата приема суббота, семнадцатое февраля. Оплачено вперед за две недели, что стоило доллар двадцать.

Рурк умер в ночь на двадцатое.

— Сколько я вам должен? — спросил я.

— Мне уже заплатили, — ответил. — Возьмите газету и идите, агент. У меня очередь.

Очереди не было. Я взял газету и отошел.

Автовокзал на Двенадцатой я знал. Серое здание с длинным навесом, гул дизелей из-под арки, зал с рядами скамеек, где всегда кто-нибудь спит, положив голову на сумку.

Камеры хранения стояли в дальнем конце зала, в два яруса вдоль стены. Металлические дверцы, окрашенные в зеленый, с прорезями для монет.

Я прошел через зал не торопясь. Взял ключ, обменяв на квитанцию, причем выдали именно мне, проверив документы.

Полсотни посетителей. Солдат в увольнительной. Женщина с двумя детьми и картонным чемоданом. Двое стариков у автомата с кофе. Уборщик возил шваброй под скамейками.

Ячейка двести четырнадцать была в нижнем ярусе, вторая от угла. Я присел, вставил ключ и повернул.

Внутри лежал плотный конверт из грубой манильской бумаги, размером девять на двенадцать дюймов, заклеенный и дополнительно обмотанный по краю канцелярской лентой. На лицевой стороне карандашом написано крупно: МИТЧЕЛЛУ. ЛИЧНО.

Ниже, мельче:

«Если ты читаешь это, значит, я не забрал сам. Извини за театр.»

Почерк я узнал сразу. Рурк писал крупно, с сильным нажимом и с той характерной неровностью строки, какая бывает у людей, привыкших делать заметки стоя, на весу, на крышке фотосумки.

Конверт был тяжелее, чем полагалось бумаге. Внутри прощупывалось что-то плоское и жесткое.

Я закрыл дверцу, отдал ключ и пошел к выходу, застегивая пальто на ходу и держа конверт под мышкой, во внутреннем развороте, как держат папку.

У арки, где стояли автобусы, я остановился и постоял с минуту, разглядывая расписание на щите.

Никто не вышел следом. Только женщина с чемоданом. Двое стариков. Уборщик.

В машине я положил конверт на сиденье рядом и завел мотор.

Ехать в отдел с этим нельзя. Отчет по острову лежал у Томпсона на подписи, до конца дня меня никто не хватился бы. Вскрывать конверт в комнате, где сидят шесть человек, а за перегородкой Томпсон с сигарой, я не собирался.

Домой тоже не годилось, Николь спала там после смены.

Я поехал в Рок-Крик, в парк, встал на площадке у Бич-драйв, где зимой в будний день не бывает никого, кроме собачников.

Заглушил двигатель.

Через ветровое стекло виднелись голые деревья и ручей с ледяной каймой вдоль берега. Февральский свет ложился плоско, без теней.

Я достал перочинный нож и вскрыл конверт вдоль верхнего края, аккуратно, чтобы не тронуть клеевую полосу.

Внутри лежали три вещи.

Восемь листов из блокнота на пружине, вырванных и сложенных пополам, исписанных с обеих сторон.

Плотный картонный конверт поменьше, с фотографиями, я нащупал их через бумагу и пока не стал доставать.

И записка на четвертушке гостиничного бланка. Отель «Ирвинг», Западная Двенадцатая улица, Нью-Йорк.

Записку я прочел первой.

'Митчелл.

Театр с киоском нужен потому что телефон у меня, кажется, слушают, а почте я после Миссури не верю совсем. Парню, который принесет квитанцию, я заплатил и ничего не объяснил, так что не ищи его, он ничего не знает.

Я сейчас в Нью-Йорке по своим делам. Вернусь в среду, заберу конверт и тогда все это окажется зря, а ты будешь надо мной смеяться.

Если не заберу, читай.

Сразу говорю, выводов внутри нет. Я не понял, что нашел. Я записал то, что видел и слышал, дословно, как учили в первый год работы. Разбирайся сам, у тебя это выходит лучше.

Три куска. Они между собой не связаны, во всяком случае я связи не увидел.

И еще. Я не жалею про Спрингфилд. Материал был хороший, а хорошие материалы у меня выходят раз в десять лет. Так что не бери на себя лишнего, ты вообще ни при чем.

Рурк.

p. s. Фотографии с этой встречи я не делал. Он бы заметил. Извини.'

Я перечитал записку дважды, сложил и убрал в карман.

Потом развернул листы.

Первые три страницы были отчетом о визите, тем самым, о котором мы договаривались в январе. Рурк пошел к Роберту Гейлу в контору «Холт энд Дэвис» под легендой будто он клиент, через посредника, с фиктивной сделкой по складским площадям.

Он описал все подряд, приемную, секретаршу, кабинет, вид из окна, костюм Гейла, манеру говорить и ход разговора реплика за репликой. Хороший репортерский отчет, без единой оценки.

На четвертой странице я кое-что нашел.

'Я закинул удочку про склады у Анакостии. Не в лоб, а как клиент, которому нужны площади у воды с подъездом для грузовиков.

Он сразу ушел от темы, сделал это очень гладко. Сказал, что фирма такими объектами не занимается и рекомендует обратиться в другое место.

Но перед этим, буквально одна фраза, сказал вот что (записываю дословно, проверял себя дважды сразу после выхода):

«У воды сейчас вообще сложно, там половина площадок под долгосрочными договорами, охрану вам туда чужую не поставят. На двенадцатом причале свои люди, „Тайдуотер Секьюрити“, у них там все схвачено».

Я про причал не спрашивал. Я вообще номер причала не называл, я говорил в общем.

Может, это пустышка. Может, он просто болтун и хочет поговорить про город. Но человек, который две минуты назад сказал, что фирма такими объектами не занимается, оказывается, знает, какая охранная контора сидит на конкретном причале.

Записываю как есть: 12-й причал, «Тайдуотер Секьюрити Сервисиз».'

Я перечитал абзац три раза.

Склад у Анакостии, где я обнаружил фургон, чей номер я потом пробивал через знакомого в отделе регистрации, стоял не на двенадцатом причале. Он стоял выше по реке, у Второй улицы, в стороне от грузового фронта.

Двенадцатый причал это другое место. Милей ниже, в промзоне, где грузят щебень и уголь. То есть Гейл, не сказав ничего про склад, машинально выдал знание другого места.

Пятая страница начиналась с середины предложения.

'…секретарша позвонила, он извинился и вышел за какими-то бумагами. Не было его минуты четыре, я засек по часам.

Стол у него чистый, все в папках, но с моего края лежала стопка входящих, сверху торчал угол бланка. Целиком документы я не видел, только верхний левый угол, дюйма два на три.

Там была эмблема. Не буквы, а рисунок. Я его нарисовал по памяти сразу в машине, пока помнил, поэтому пропорции могут быть неточные, но общее устройство совпадает. У меня на такие вещи глаз натренирован, все-таки двадцать лет уже репортер.

Смотри на обороте.

Что это за организация не знаю. Названия под эмблемой не видел, оно было закрыто следующим листом.'

Я перевернул страницу. Рисунок занимал половину листа, сделанный шариковой ручкой, с поправками поверх первых линий.

Круг. Внутри круга фигура в высокой шапке с загнутым верхом, преклонившая колено, с занесенной правой рукой.

Под фигурой то, что Рурк изобразил как животное, лежащее на боку, с запрокинутой головой. По окружности шли короткие лучи, семь штук, неравной длины.

Я довольно долго смотрел на этот рисунок.

Митра, убивающий быка. Тавроктония.

Я уже видел этот знак когда исследовал ритуальные убийства, о которых все сейчас забыли. На одной из стен, в каком-нибудь углу всегда была начертана точно такая эмблема, круг, семь лучей, фигура с занесенным клинком.

Рурк не знал ни про жертв Реестра, снимки, ни про саму организацию. Он просто срисовал по памяти угол бланка, лежавшего на чужом столе.

И этот бланк лежал в стопке входящих у младшего партнера конторы «Холт энд Дэвис». Я закрыл глаза на секунду и открыл снова.

Рисунок никуда не делся.

Шестая, седьмая и восьмая страницы шли отдельным блоком и начинались они так:

'Это уже не про Гейла и вообще, наверное, не про твое дело. Но раз пишу, сообщу и это, потому что мне оно покоя не дает.

В редакции есть слух, довольно упорный, что в городе работает человек, высокий чин в правоохранительной системе, который регулярно, месяцами, встречается с газетчиками по темам, которые к его прямым обязанностям отношения не имеют. Имени никто не называет. Я спрашивал троих знакомых ребят, все отвечают одинаково: «Есть такой, но это не наше дело».

Один человек, которому я верю, встречался с ним дважды. Имени не сказал и не скажет, я не давил. Приметы дал такие:

— возраст под шестьдесят, но выправка как у военного, спину держит;

— седой, волосы густые, зачесаны назад, всегда в порядке;

— одевается очень дорого и очень скучно, темные костюмы, белые рубашки;

— говорит короткими фразами, вопросов не задает вообще, только отвечает или молчит;

— встречи назначает не в барах и не в кафе, а в местах, где нет освещения, всегда после полуночи;

— еще одна деталь, которую мой человек считает самой характерной, он никогда не снимает перчаток. В помещении, в машине, где угодно. Тонкие кожаные перчатки. Мой человек сказал: «Он их не снял ни разу, даже когда закуривал».

Те же знакомые говорят, что этот человек имеет отношение к утечкам по уотергейтскому делу. Проверить это я не могу, да и ты, наверное, тоже.

Зачем я это пишу. Если есть чиновник, который сливает прессе то, что считает нужным, то значит в Бюро где-то дерьмо протекает наружу. Если есть такой канал наружу, то можно и проникнуть внутрь. Тогда все, что ты мне не успел рассказать, выглядит очень логично.

Проверяй сам. Я больше ничего не знаю.'

Я опустил листы на колени. Сидел в остывающей машине и пытался объективно оценить, что именно у меня есть.

Пока что просто слухи и рассказы, на этом не строят даже рабочей версии, не то что дела.

Но было и другое. Причал и охранная фирма это уже кое-что. Знак Митры, чиновник в перчатках тоже неплохо.

Я вскрыл картонный конверт. Внутри лежали четыре отпечатка формата пять на семь. Наружная съемка, длинный фокус, зерно крупное, он снимал с руки, при плохом свете.

Фасад конторы «Холт энд Дэвис» на Кей-стрит. Гейл выходит из подъезда, застегивая пальто. Гейл садится в машину. Четвертый кадр это машина, снятая сзади, с номером, читаемым при увеличении.

Я сложил все обратно в конверт и посидел, глядя на ручей.

По берегу прошел человек с собакой на длинном поводке, посмотрел на мою машину без всякого интереса и ушел за поворот.

Дальше по закону следовало сделать вот что.

Оформить конверт как вещественное доказательство. Составить рапорт с описанием обстоятельств получения, про газетный киоск, квитанцию, ячейку двести четырнадцать, свидетель хозяин киоска.

Приложить листы, фотоснимки, записку. Передать Томпсону, а через него — тому агенту из другого отдела, которому официально передали дело о Реестре, Холте и складе у Анакостии.

Это был правильный порядок. Я знал его наизусть.

И довольно ясно представлял, чем все это кончится.

Материалы уйдут в отдел, к которому у меня нет доступа. Через неделю мне вежливо сообщат, что сведения приобщены к делу и работа ведется.

Через месяц выяснится, что «Тайдуотер Секьюрити» это обычная охранная фирма с лицензией, эмблему на бланке никто не опознал, а слух про чиновника в перчатках проверке не поддается, поскольку источник анонимный и мертвый.

А еще, и это была главная причина, послание Рурка прочтут восемь или десять человек, из которых как минимум один имеет отношение к каналу, о котором писал Рурк. И тогда Гейл узнает, что покойный журналист успел передать записи о нем, за сутки до того, как с ними что-нибудь сделают.

Я долго сидел с этой мыслью, потому что мысль была скверная. Она означала, что я не доверяю собственному Бюро настолько, чтобы отдать ему бумагу.

Я завел двигатель, чтобы прогреть салон и достал блокнот. Прямой путь, через Финча, не годился. Против заместителя главы контрразведки у меня имелось мало доказательств.

Слабое звено было очевидно.

Гейл выдал причал, он беспечно держал на столе бланк со знаком, который не должен лежать в стопке входящих у юриста по недвижимости.

Значит, он может расколоться. Ему тридцать четыре года, он младший партнер и он еще не научился молчать так, как другие члены Реестра.

Посмотрел на конверт, лежавший на соседнем сиденье.

Рурк не знал, чем это может кончиться. Это я втащил его в это дерьмо. Я закрыл блокнот и убрал во внутренний карман.

Потом взял конверт, вышел из машины и открыл багажник. Под запаской лежал плоский металлический ящик из-под инструмента, который я приспособил еще осенью. Я уложил конверт туда, закрыл ящик и опустил крышку багажника.

Начинать следовало с бумаг: реестр компаний округа, портовая администрация, лицензии. Все это открытая информация, все это может видеть любой гражданин, ни одна из этих справок не проходит через Бюро.

Сейчас половина четвертого. Я еще могу успеть.

Я сел за руль, вырулил с площадки на Бич-драйв и поехал в город.