Катер старшины Мактига пришел в Нью-Бедфорд в начале одиннадцатого.

Причал пах соляркой и рыбой. Разгружали траулер, лебедка визжала на каждом подъеме, чайки орали над ящиками. После двух суток на острове, где кроме ветра и прибоя не звучало ничего, этот шум казался чрезмерным.

Я сошел на бетон, поставил саквояж и постоял с минуту, привыкая к твердой земле под ногами.

— Дорогу назад найдете, агент? — спросил Мактиг сверху.

— Автобус до Провиденса, оттуда до Бостона.

— Такси возьмите до автовокзала, — посоветовал он. — Тут пешком мили полторы, а у вас в руке тяжесть, я же поднимал.

В саквояже лежали пробирки, спиртовка, реактивы и «Никон» фунтов двенадцать, если не больше. Я взял такси.

Кирпичное здание автовокзала Нью-Бедфорда стояло в квартале от банка, с расписанием на фанерном щите. До бостонского автобуса оставалось сорок минут. Я сдал в багаж саквояж, купил кофе в бумажном стакане и сел на скамью у окна.

В стакане плавала пенка, кофе отдавал бумагой. Я пил и смотрел на улицу.

Мимо прошли двое мужчин в рабочих куртках, разговаривая по-португальски. Женщина в платке катила коляску. У аптеки напротив стояла вывеска с рекламой мороженого, никому не нужная.

Обычная жизнь материка, где никогда не слышали про призрак старого капитана.

Автобус «Грейхаунд» шел до Бостона два часа с четвертью, с остановками в Фолл-Ривере и Броктоне. Я взял место у окна.

За стеклом тянулись мокрые поля, придорожные стоянки, закусочные с неоновыми вывесками, мигающими среди белого дня. Снег лежал полосами вдоль канав, серый от соли.

Я достал блокнот и перечитал протокол, три листа под копирку, написанные при свечах.

Показания Финнигана. Показания Кэмпбелла. Опись изъятого: пузырек с дигиталисом, секатор, холщовый мешочек с корнями, медицинский блокнот, дубликат ключа.

Все на месте. Хорошо легло на бумагу, как и полагается тогда, когда разбираешь дело на составные части. Я закрыл блокнот.

В Броктоне вошел парень лет двадцати с рюкзаком и транзистором. Сел через проход, включил приемник на малую громкость.

Диктор говорил про переговоры в Париже, потом пошла песня и наконец реклама автомобильного дилера в Куинси.

Логан встретил меня непрерывным гулом.

Терминал «Америкэн» жил обычной дневной сутолокой. Очередь к стойке регистрации, тележки с багажом, объявления из динамиков, которые перекрывали друг друга.

Я сдал саквояж в багаж, оставив при себе только блокнот и пленки, взял билет на трехчасовой до Вашингтона и пошел к выходу на посадку.

В зале ожидания на телевизоре под потолком шли дневные новости без звука. Кадры Капитолия, потом какой-то человек за столом с микрофонами, затем реклама стирального порошка.

Половина скамеек занята. Мужчина в плаще читал «Бостон Глоуб», развернув газету во всю ширину. Двое военных в форме спали, откинув головы. Женщина считала мелочь для телефона-автомата.

Я сел у окна.

По полю ехал заправщик. Механик в наушниках махал руками, разворачивая на стоянку «Боинг-727». Через стекло доносился ровный низкий гул турбин, от которого чуть подрагивала рама.

Я смотрел на все это и наконец дождался, когда объявили посадку. Салон «Боинга» быстро заполнился.

Мне досталось место в хвосте, у прохода. Рядом устроился коммивояжер с портфелем, немедленно достал бумаги и разложил на коленях.

Стюардесса прошла по проходу, проверяя ремни. Двигатели вышли на взлетный режим, самолет побежал, оторвался и лег в разворот над бухтой.

Я откинул голову на подголовник.

Внизу под крылом уходил берег Массачусетса, серо-белая полоса, изрезанная бухтами. Где-то там, к юго-востоку, за Баззардс-Бей, лежал черный горб с гранитными обрывами и флюгером в виде баклана.

Я не спал двое суток толком. Первую ночь просидел в кабинете с протоколом, вторую за книжным шкафом, дожидаясь, пока в темном коридоре появится фигура в халате.

Сейчас, когда самолет выровнялся и гул стал ровным, усталость быстро взяла свое. Я опустил плечи. Руки лежали на подлокотниках словно налитые свинцом.

Стюардесса предложила кофе. Я отказался и закрыл глаза.

Проснулся от толчка при выпуске шасси.

За окном шел мокрый снег. Внизу тянулась Потомак, черная, с ледяной кашей у берегов, за ней в сером свете лежал Вашингтон.

В Нэшнл сели в двадцать минут шестого.

Зал выдачи багажа встретил сквозняком от вращающихся дверей и запахом мокрой шерсти. Транспортер стоял. У ленты собралась толпа человек в сорок, все в пальто, с тем особенным выражением, какое бывает у людей, ждущих чемоданы.

Я встал с краю, у колонны.

Транспортер дернулся и пошел. Поплыли первые сумки.

— Агент Митчелл?

Человек стоял слева, в трех шагах. Лет тридцати пяти, в коричневом пальто, воротник поднят, под мышкой блокнот на пружине.

Рыжеватые волосы прилипли ко лбу от снега. В руке карточка прессы.

— Кто спрашивает?

— Гарри Дельгадо, «Вашингтон Стар». — Он показал карточку и убрал. — Уделите пару минут?

— Я только с самолета.

— Знаю. — Он сказал это без нажима, как факт. — Я звонил в Бюро, мне сказали, вы возвращаетесь сегодня из Массачусетса. Речь не про ваше дело.

Лента ползла. Кто-то стянул чемодан, зацепив мне рукав.

— Тогда про что?

— Дэн Рурк, — сказал Дельгадо.

Я повернулся к нему.

— Что с ним?

— Погиб. — Он смотрел мне в лицо, внимательно, хотел выявить мою реакцию в первую секунду. — В Нью-Йорке, позавчера ночью. Выпал из окна гостиничного номера в Гринвич-Виллидж. Четвертый этаж.

Транспортер шел. Мимо проплыл чемодан в клетчатом чехле, потом картонная коробка, перевязанная бечевкой.

— Вы уверены?

— Есть телеграмма из нью-йоркского корпункта и сводка полиции. Труп опознали в тот же день. — Дельгадо раскрыл блокнот. — Полиция говорит про несчастный случай по неосторожности. В номере нашли две пустые бутылки. Он пил накануне в баре внизу, бармен подтверждает. Официально падение из окна в состоянии опьянения.

— Понятно.

— А вот мне непонятно, — сказал он. — Окно там низкое, подоконник фута два от пола, при желании перевалиться можно. Но человек, который проработал двадцать лет в криминальной хронике, обычно знает, что к таким окнам лучше не приближаться.

Мимо прошел носильщик с тележкой. Я отступил на шаг, пропуская его.

— Что вы хотите от меня, мистер Дельгадо?

— Комментарий. — Он держал карандаш наготове. — Рурк стал известен на всю страну благодаря материала о вас. Перестрелка в Миссури, кланы Озарка, снимки и пленки, которые он передал в редакцию. До этого его знали только в трех округах, после в Вашингтоне и Нью-Йорке. Он поднялся на вас, агент. А всего через месяц он погиб.

— Это и есть вопрос?

— Вопрос у меня такой. Вы виделись с ним в последнее время?

Лента шла. Я смотрел на нее и видел, как выезжает мой саквояж, потертый, с наклейкой багажного отделения на ручке.

— Нет, — сказал я.

— Совсем?

— Я не видел Рурка после Спрингфилда.

Карандаш прошелся по бумаге.

— Он не связывался с вами? Не звонил, не писал?

— Мистер Дельгадо, я вернулся четверть часа назад с дела в Массачусетсе, где двое суток не работал телефон. О смерти Рурка я узнал от вас, минуту назад, в этом зале. — Я шагнул к ленте и снял саквояж. Ручка была холодная. — Причин его гибели я не знаю. Обстоятельств тоже не знаю. Больше сказать нечего.

— Как вы к этому относитесь?

Я поставил саквояж на пол.

Рурк остался у меня в памяти таким, каким я видел его в последний раз. Помятый пиджак, тяжелый «Роллейфлекс» на ремне, привычка проверять пленку большим пальцем, не глядя.

Он тогда сказал, что материал напечатают или не напечатают, но снимки он сделает в любом случае, потому что за них ему хоть заплатят.

— Он был хорошим репортером, — сказал я. — Мне жаль, что так вышло.

Дельгадо записал и это.

— В Озарке ему угрожали?

— Я не вел дело о его угрозах.

— Но ему угрожали?

— Спросите тех, кто сейчас расследует федеральные дела в Миссури, — сказал я. — Материалы открыты, обвинительные заключения тоже. Все, что я могу сказать по существу, там тоже есть.

Он поднял глаза от блокнота.

— Вы говорите, как человек, который очень не хочет говорить.

— Я говорю, как человек, который два дня не спал.

Он помолчал.

— Ладно, — сказал он и закрыл блокнот. Вынул из кармана визитную карточку и протянул двумя пальцами. — Возьмите. Дневной телефон в редакции и домашний внизу. Если вспомните что-нибудь про Рурка, позвоните. Хоть днем, хоть ночью.

Я взял карточку и убрал в нагрудный карман, не глядя.

— Всего доброго, мистер Дельгадо.

— Всего доброго, агент Митчелл.

Он пошел к выходу, поднимая на ходу воротник. Через десять шагов оглянулся, будто хотел что-то добавить, но не стал.

Я взял саквояж и двинулся к дверям.

Снаружи косо шел мокрый снег, под фонарями было видно, как он летит. Очередь на такси растянулась вдоль тротуара. Дизель автобуса работал вхолостую, выпуская сизый выхлоп.

Я встал в конец очереди, поставил саквояж на мокрый бетон и придержал ногой.

Впереди женщина в меховой шапке спорила с носильщиком о чемодане. Кто-то курил за спиной. Реактивный самолет пошел на взлет за зданием терминала, гул нарастал и ушел вверх.

Очередь двинулась. Я поднял саквояж и сделал шаг вперед.

Сразу из аэропорта я приехал на Пенсильвания-авеню.

Снег перешел в дождь, тут же подморозило и тротуары взялись коркой. У входа в здание уборщик посыпал ступени солью из ведра, широкими взмахами, как сеятель.

В отделе пахло кофе и мокрой шерстью. Батареи гудели.

Коллинз сидел за машинкой, стучал ровно и монотонно, не поднимая головы. Бэкстер разворачивал бумажный пакет с обедом, роняя крошки на папку. Маркус говорил по телефону, зажав трубку плечом и записывая.

— Гляньте на него, — сказал Дэйв от кофейника. — Живой. А все делали ставки в конторе на то, что тебя там утопят вместе с катером.

— И кто ставил? Только ты наверное?

— Никто не ставил, — сказал Дэйв. — Я предлагал, но Коллинз сказал, что это аморально. Бэкстер заметил, что у него нет денег до пятницы. Так что все обошлось. — Он налил вторую чашку и подал мне. — Ну, как остров? Правда там есть привидение?

— Правда.

— Да ладно.

— Этому привидению уже сто с лишним лет, — сказал я. — Оно бы там и осталось, если бы в доме не появился человек из Бюро.

О'Коннор оторвался от своего стола.

— Я слышал, там миллионер помер с пеной у рта в запертой комнате. Это как в книжке, Митчелл. У нас так не бывает.

— Нигде так не бывает. — Я снял пальто и повесил. — Дверь была заперта изнутри на засов, ставни на болтах, а убийца находился этажом ниже и слушал его крики через общий дымоход.

О'Коннор присвистнул.

— Кто же это оказался?

— Экономка. Сорок один год службы.

— И какой у нее был мотив?

— Дом, — сказал я.

— В смысле, деньги за дом?

— Нет, просто дом.

О'Коннор посмотрел на меня, ожидая продолжения, я ничего не сказал, тогда он покачал головой.

Дверь кабинета открылась.

Томпсон вышел в жилете, без пиджака, с погасшей сигарой в углу рта. Сигара была не прикурена, он держал ее во рту просто так, перекатывая из угла в угол, что означало третий день очередной кампании борьбы с курением.

— Митчелл. Ко мне.

Я взял папку с протоколом и отправился к боссу.

Кабинет выглядел как всегда, тяжелый стол, шкаф с подшивками, портрет на стене, пепельница на подоконнике, вымытая до блеска. Демонстративно вымытая.

— Садись. — Томпсон сел сам, вынул сигару изо рта, поглядел на нее и положил на край стола. — Докладывай, что там.

Я так и сделал.

Он слушал не перебивая, как умел слушать. Руки сложил на животе, глядя в стол. Дважды поднял глаза, когда я сказал про корень в камине и когда дошел до общего дымохода.

— Значит, аконитин, — произнес он.

— Настойка корня борца. Она добавляла в пузырек с наперстянкой и смазывала мундштук трубки. Оба направления сразу.

— Зачем оба?

— Он пропускал прием капель, когда чувствовал себя хорошо. А вот трубку курил всегда.

Томпсон хмыкнул и мельком глянул на свою сигару.

— Хозяйственный подход.

— Она сорок один год вела хозяйство в этом доме, сэр.

— А что за корень в камине?

— Единственная ошибка. — Я положил протокол на стол. — Она вычитала где-то, что от растений бывает ядовитый дым и подбросила обугленный корень для отвода глаз. Аконитин при горении разлагается, корень в камине не мог никого убить. Именно поэтому он там и оказался лишним. Все прочее было почти безупречно, а это торчало наружу.

— Ясно. — Томпсон придвинул папку, но открывать не стал. — Улики?

— Пузырек, секатор, мешок с корнями в горшке, дубликат ключа, подброшенный блокнот доктора. Опись на третьем листе. Все передано полиции штата с описью и подписями, копии в папке.

— Свидетели протокола?

— Дворецкий Финниган и доктор Кэмпбелл. Оба подписали каждый экземпляр.

— От руки писали?

— При свечах. Радиокабель она перерезала тем же секатором.

Томпсон поднял брови.

— Зачем?

— Чтобы я приехал один. Она рассудила, что одному человеку не с кем будет посоветоваться, он рано или поздно найдет то, что ему подложат и успокоится.

— Логично, — сказал Томпсон. — Обидно, но логично. — Он побарабанил пальцами по столу. — Ладно, Митчелл. Оформляй отчет по форме, приложи опись и снимки. Пленки отправь в лабораторию сегодня же.

— Уже отдал.

— Хорошо.

Он замолчал. Взял сигару, повертел и положил обратно.

Я знал этот прием, он возникал, когда Томпсон подходил к тому, ради чего, собственно, и звал меня.

— Еще одно, — сказал он. — Пока ты дышал морским воздухом, тут всплыла одна фамилия.

— Какая?

— Рурк. — Он посмотрел на меня. — Журналист из Миссури, который напечатал материал про Озарк. Тебе эта фамилия знакома лучше, чем мне.

— Да, он хороший парень.

— Он умер. Выпал из окна гостиницы в Нью-Йорке. — Томпсон произнес это ровно и буднично, словно читал сводку погоды. — Нью-йоркское отделение прислало запрос по формальному поводу. Его имя стоит в перечне лиц, чьи показания и материалы легли в основу обвинений по озаркским делам. Когда такой человек погибает, у прокуратуры автоматически возникает вопрос, не рассыплется ли часть эпизодов. Отсюда появилась эта бумага.

— Понятно.

— Мне нужно ответить в двух строках, — сказал Томпсон. — Поэтому спрашиваю без всякой задней мысли, ты что-нибудь об этом знаешь?

— Я узнал в аэропорту.

Он поднял голову.

— Как это?

— Меня перехватил репортер у выдачи багажа. Гарри Дельгадо из «Стар». Сказал, что Рурк выпал из окна четвертого этажа в Гринвич-Виллидж и что полиция считает это несчастным случаем по пьяному делу. Просил комментарий.

— И?

— Я сказал, что не видел Рурка после Спрингфилда, причин гибели не знаю, обстоятельств тоже. Выразил сожаление и ушел.

Томпсон посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вы действительно с ним не встречались?

— Нет, сэр.

— Не переписывались?

— Нет.

— С Озарка ни разу?

— Ни разу, — сказал я. — Последний раз мы разговаривали в Спрингфилде. Он приходил ко мне, когда я лежал в больнице, потом уехал в Нью-Йорк.

Он кивнул.

— Хорошо. Так и напишу, агент, ведший дела Озарка, контактов с Рурком после декабря не имел, сведениями об обстоятельствах смерти не располагает. — Он подвинул к себе блокнот и записал две строки. — Этого им хватит.

Потом отложил карандаш.

— Митчелл.

— Да, сэр.

— Я тебя не допрашиваю, — сказал Томпсон. — Но я хочу, чтобы это прозвучало вслух. Моя бумага уйдет в прокуратуру Нью-Йорка, это уже серьезно. — Он взял сигару, сунул в рот и тут же вынул. — Но раз уж речь зашла об этом, ты понимаешь, что человек, напечатавший материал про тебя, всего через месяц вылетел из окна?

— Конечно, понимаю, сэр.

— И что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что не располагаю ни одним фактом, — сказал я. — Ни отчета патологоанатома, ни протокола осмотра номера, ни показаний персонала отеля. Я знаю только то, что мне сказал в аэропорту человек, который сам хотел что-нибудь узнать.

— Это слишком осторожный ответ.

— Это точный ответ, сэр.

Томпсон усмехнулся углом рта.

— За месяц в глуши ты научился разговаривать как юрист. Раньше ты просто говорил, что думаешь и всех этим чертовски раздражал.

— Раньше меня за это отправили в Спрингфилд.

— Ну, — сказал он, — не только за это.

Он поднялся и прошел к окну. За стеклом шел дождь пополам со снегом, машины на Пенсильвания-авеню ползли с включенными фарами, хотя не было и девяти.

— Скажу тебе как есть, — произнес Томпсон, не оборачиваясь. — В Бюро сейчас тошно. Слушания по Грею начнутся со дня на день, все ходят и оглядываются через плечо. Люди пишут докладные на всякий случай, чтобы потом было чем прикрыться. — Он повернулся. — В такой обстановке фамилия журналиста, выпавшего из окна мотеля рядом с фамилией агента ФБР вещь крайне неудобная. Для агента в первую очередь.

— Я понял.

— Ничего ты не понял. — Он вернулся к столу, но не сел. — Я не говорю тебе туда не соваться, все равно ты не послушаешь. Я говорю, что если ты все-таки вляпаешься в дерьмо, будь любезен сразу сказать мне. Чтобы я не узнал об этом из докладной, которую мне положат на стол из отдела внутренних расследований.

— Хорошо.

— Это слово ты говоришь точно также, как Бэкстер обещает жене бросить пить.

— Я не пью, сэр.

— Он тоже так говорит. — Томпсон сел. — Отчет по острову ко вторнику. И скажи Паркеру, чтобы перестал варить кофе на всю контору, у нас тут не пансион.

— Есть.

Я поднялся.

Уже у двери Томпсон окликнул меня:

— Митчелл.

Я обернулся.

Он держал сигару обеими руками, разглядывая ее с некоторым сомнением, как разглядывают вещь, которую собираются выбросить, но знают, что не выбросят.

— Соболезную насчет вашего репортера, — сказал он. — Он мне не нравился, но работу свою сделал. Немногие на его месте решились бы на это.

— Спасибо, сэр.

Я вышел и прикрыл дверь.

Дэйв поднял голову от стола.

— Живой?

— Велено передать, чтобы ты перестал варить кофе на всю контору.

— А, — сказал Дэйв удовлетворенно. — Значит, все нормально. Он это говорит с шестьдесят восьмого года.

Я сел за свой стол.

За стеклянной перегородкой Томпсон раскурил сигару и открыл форточку.