Сперва пришел звук.

Ровное электрическое гудение где-то над головой, шорох накрахмаленной ткани, далекий перезвон катящейся тележки по кафелю.

Потом свет, белый и плоский, режущий даже сквозь сомкнутые веки. Я не сразу открыл глаза.

Потолок надо мной оказался в квадратных плитах с дырочками, из тех, что заклеивают в казенных зданиях по всей стране. По одной этой плите я понял, что нахожусь не дома и не в холмах, а в больнице.

Левое плечо стягивала тугая повязка, рука лежала поверх одеяла на привязи. Во рту сухость и привкус чего-то металлического.

В сгибе правого локтя торчала игла капельницы, от нее тянулась прозрачная трубка к бутыли на стойке. Я скосил глаза и разглядел палату: две пустые койки, окно с опущенными жалюзи, стул у стены. На стуле сидел человек.

Он подался вперед, когда заметил, что я открыл глаза.

— Ну наконец-то, — сказал Томпсон. — А то я тут вторые сутки караулю.

Я не сразу поверил, что это он. Томпсон, мой прежний начальник из вашингтонского отдела, за две тысячи миль от своего кабинета, сидел у моей койки в окружной больнице Спрингфилда, вид имел до странности домашний.

Без пиджака и галстука, ворот рубашки расстегнут, рукава закатаны. Таким я его не видел ни разу. В Вашингтоне он и кофе, кажется, пил застегнутым на все пуговицы.

— Где я? — Голос по-прежнему прозвучал хрипло.

— Окружная больница, Спрингфилд. — Он налил из графина воды в бумажный стакан и поднес мне к губам, придержав за затылок. — Пуля прошла по касательной, вспахала плечо и задела мышцу. Кость цела. Крови ты потерял изрядно, тебе перелили две пинты. Врачи говорят, с неделю поваляешься, потом будешь как новый.

Я отпил воды. Она показалась мне слаще всего, что я пробовал в жизни.

— Сколько я тут?

— Двое суток без малого. — Томпсон отставил стакан. — То приходил в себя, то опять уплывал. Тебе кололи морфин, так что если чего не помнишь, это нормально.

Он помолчал, разглядывая меня, потом наклонился, поднял с пола рядом со стулом что-то плоское и тяжелое и вывалил мне на одеяло, поверх ног.

Газеты. Целая кипа, десяток, если не больше. Он развернул верхнюю и поднял так, чтобы я видел первую полосу.

Через всю ширину страницы шел крупный черно-белый снимок. Та самая сторожка в холмах, выбитые окна, истоптанный двор, темные фигуры на снегу. Зернистый, контрастный снимок, снятый ночью издали и вытянутый в проявке, но узнаваемый до последней доски.

Над снимком жирный заголовок в две строки. Я не разобрал всех слов, но и без слов все понятно.

— Это ведь Рурк снимал, — сказал я.

— Рурк. — Томпсон невесело усмехнулся. — Твой газетчик оказался малый не промах. В ту же ночь, пока ты тут валялся под капельницей, он проявил пленку у себя в ванной, отпечатал карточки и наутро повез не в свою районную газетенку, а прямиком к однокашнику, редактору в Сент-Луисе. А тот, не будь дурак, разослал по телеграфной ленте дальше. — Он перекладывал газеты одну за другой мне на колени. — К вечеру снимки стояли на первых полосах в Сент-Луисе, в Канзас-Сити и Чикаго. К утру вышли в в Нью-Йорке и Вашингтоне. Два клана Озарка, с оружием, ночью, штурмуют дом федерального агента. Такое, знаешь ли, не каждый день происходит. Телефоны в Бюро раскалились докрасна.

Я лежал и смотрел на кипу газет у себя на ногах. Заголовки, снимки, колонки текста. Мое имя, набранное типографским шрифтом, на десятке первых полос разом.

— И что теперь? — спросил я.

— Теперь? — Томпсон выпрямился обратно на стуле. — Теперь Вашингтон не смог спустить дело на тормозах, вот что. Когда такое вышло на первой полосе «Нью-Йорк Таймс», отмолчаться уже не получится, конгрессмены задают вопросы, а на вопросы конгрессменов положено отвечать. — Он потер подбородок. — Сюда прислали инспекцию из головного управления, не из Канзас-Сити, а прямо из столицы. Они перетрясли тут все. И знаешь, стоило дернуть за одну нитку, все посыпалось разом.

Он принялся загибать пальцы.

— Лаборатории Дилларда в холмах, накрыли сразу три штуки. Твоя схема Харлоу с ворованным дизелем всплыла вся, от списанных цистерн до перевалочной базы. Перфокарты нашлись, кстати, там, где ты и думал. — Он загнул третий палец. — И еще Мерфи.

— Что с Мерфи? — переспросил я.

— Клинт Мерфи. — кивнул Томпсон. — Оказалось, адвокат обеих семей не просто так представлял их интересы. Он и есть та ниточка, что тянулась от кланов наверх, в Канзас-Сити и дальше. Посредник. Через него шли и деньги, и приказы, включая заказ на тебя. — Он прямо посмотрел на меня. — Мерфи взяли сразу. Руководителей обеих банд тоже, из тех кого ты не подстрелил в ту ночь у своей сторожки. Рой Харлоу под арестом. Старик Диллард уже сидел по твоему делу об убийстве в пещере, теперь на нем висит и это. Все, Митчелл. Клубок, который ты разматывал в одиночку, они взяли целиком. Твоими руками, по сути, на всем готовом.

Я закрыл глаза. Еще недавно я сидел один в темной сторожке, слушал, как рычат моторы и понимал, что меня оставили умирать. А теперь бывший босс из Вашингтона рассказывал мне, что все кончено, так буднично, будто зачитывал список покупок из бакалейной лавки.

Томпсон замолчал. Долго молчал, я слышал, как он ерзает на стуле, шуршит газетами, складывая их. Потом заговорил снова, голос его переменился, стал осторожнее.

— Есть еще одно, Митчелл. Я, собственно, за этим и прилетел, а не газеты тебе показывать. — Он выждал пару мгновений. — Насчет твоего перевода сюда, в Спрингфилд.

Я открыл глаза.

— В Вашингтоне это теперь называют иначе, — сказал Томпсон, глядя куда-то в сторону окна, на опущенные жалюзи. — Не переводом. Операцией под прикрытием. Спецзаданием. Официальная формулировка такая. Агент Митчелл направлен в Спрингфилд для внедрения и вскрытия преступной сети кланов Озарка, каковая задача успешно выполнена. — Он чуть развел руками. — Опала снята. Задним числом. Дело против тебя в столице закрыто, все обвинения сняты, личное дело вычищено. Ты снова на хорошем счету. Более того, ты теперь герой, тебя показывают по телевизору. Поздравляю.

Я смотрел в потолок, на дырчатые плиты.

Мы оба знали, чего стоит эта формулировка. Никто меня не внедрял и не засылал. Меня запихнули сюда, в глушь, без звания и без поддержки, люди, которым я в Вашингтоне перешел дорогу.

Закинули, рассчитывая, что меня тихо сожрут в здешних холмах. А когда их расчеты не сошлись, газеты подняли шум, те же самые люди задним числом переписали ссылку на подвиг, чтобы не отвечать за нее самим. Победителей не судят, а из проигранной подставы легче всего выйти, объявив ее задуманной такой с самого начала.

— Понятно, — сказал я.

Томпсон глянул на меня искоса. Он человек неглупый и понимал, что я все вижу насквозь. Но спорить я не стал. Не было сил, а главное не было желания.

Я слишком устал, потерял много крови и хотел, чтобы вся эта история наконец осталась позади. Пусть называют как хотят. Мне важно одно, что дело закрыто, а я живой.

— Понятно, — повторил я. — Спасибо, что сказали.

— Я хотел предупредить тебя, — согласился Томпсон и поднялся. Собрал газеты со стула и замялся. — Ты отдыхай. Я еще загляну перед вылетом. — Он взялся за шляпу. — И вот что, Митчелл. Скажу от себя, между нами. Ты за пару недель тут сделал то, что их отдел не сделал бы и за год. Что бы там ни говорили, я работал с тобой и знаю, на что ты способен. И кое-кто повыше меня тоже знает.

Он надел шляпу и пошел к двери.

У самой двери он посторонился, пропуская кого-то в палату, коротко кивнул вошедшей и вышел в коридор.

В дверях стояла Николь.

Она замерла на пороге, увидев меня с открытыми глазами. Я увидел, как за одно мгновение на ее лице сменилась целая палитра чувств.

Страх, что копился двое суток, облегчение оттого, что я жив. Усилие, сделанное, чтобы скрыть это облегчение. Она тут же взяла себя в руки.

Не бросилась к койке и не всхлипнула. Она перевела дух, поправила ремень сумки на плече и вошла спокойно, будто заглянула в палату по обходу.

За ней, натянув поводки, протиснулись в дверь две собаки. Кассия поджарая и черная, рванулась к койке первой, ткнулась мордой в свесившуюся руку, обнюхала и тихонько заскулила. Следом, деловито цокая когтями по кафелю, ввалился Брут, здоровенный и добродушный, первым делом обнюхал стойку с капельницей на предмет съестного.

Позади, в дверях, возникла медсестра, немолодая, крепкая, с папкой под мышкой. Она уставилась на собак с непередаваемым выражением.

— Мисс, — сказала она с нажимом. — Мисс, я вам третий раз говорю, в палату с животными нельзя. Это больница, а не собачий приют. Тут надо соблюдать стерильность.

— Это служебные собаки федерального агента, — ответила Николь, не оборачиваясь. — Терапевтическое присутствие. Способствует восстановлению. — Она наконец обернулась к сестре и добавила чуть мягче: — Всего пять минут. Я присмотрю, чтобы они тут ничего не испачкали.

Сестра открыла рот, закрыла и посмотрела на Брута, который как раз с блаженным видом укладывался на чистый кафель у батареи. Затем махнула рукой и вышла, бормоча что-то про порядки, которых теперь никто не соблюдает.

Николь придвинула стул к самой койке и села. Взяла мою здоровую руку в обе свои. Ладони у нее оказались холодные, она их сцепила, чтобы не дрожали, я это чувствовал.

— Ты, — сказала она тихо, — редкостный дурак, Итан Митчелл.

— Знаю.

— Один в доме, против двух банд. — Она говорила негромко и отрывисто, будто зачитывала диагноз. — Я навидалась таких героев. Их обычно привозят вперед ногами. Тебе повезло, что мимо ехал мальчишка с фотоаппаратом и армейской аптечкой, иначе я бы сейчас не с тобой разговаривала, а опознавала твой труп.

— Николь…

— Помолчи. — Она сжала мою руку крепче. — Я не для того сорвалась из Вашингтона и летела сюда через полстраны с собакой в багажном отсеке, чтобы слушать твои оправдания. — Она перевела дыхание, и голос ее чуть дрогнул, один раз, но тут же выправился. — Я просто хотела своими глазами увидеть, что ты жив. Все, увидела. Теперь дыши дальше и не смей больше так делать.

Я хотел сказать ей что-то, но слова может, и не нужны. Кассия положила морду на край одеяла у самого моего плеча, вздохнула по-собачьи глубоко и замерла, поводя одним ухом. Брут сопел у батареи. За окном, сквозь щели жалюзи, пробивался серый спрингфилдский день.

Николь так и сидела, держа мою руку в своих и молчала. Это молчание сказало мне больше, чем сказали бы любые слова.

Вслух она ничего не говорила. Да и не надо было.

Из больницы меня должны были выписать через неделю, но я не собирался ждать так долго.

Рука еще на перевязи, плечо болело при каждом резком движении, но швы держались. Врач в приемном покое, поглядев на повязку поверх очков, сказал, что до свадьбы заживет, стандартная шутка, от которой Николь только повела бровью.

Я выписался на следующий день, заручившись поддержкой Томпсона. Николь расписалась, что обеспечит мне должный уход.

Мы выбрались через черный ход, потому что у главного день и ночь дежурили журналисты. Я заехал к миссис Гарднер, чтобы забрать оставшиеся вещи и попрощаться.

Старушка не смогла сдержать слез, когда увидела меня живым. Я собрал вещи и уехал. Мы могли улететь в тот же день.

Перед отъездом из Спрингфилда оставалось еще одно дело, его не переложишь на других. Я попросил Николь подождать в машине с собаками и поднялся в офис на Сент-Луис-стрит попрощаться.

Знакомая дверь с матовым стеклом. Внутри все как всегда, шипела чугунная батарея, пахло табаком и остывшим кофе, у окна стоял стол Хоббса, в углу вешалка, где дремала Кассия.

Только настроение в комнате не такое как всегда. Бетти при виде меня привстала из-за машинки, хотела что-то сказать, но лишь молча кивнула и снова села. Дакетт сидел за своим столом, вертел в пальцах пустую крышку от термоса.

Хоббс поднялся мне навстречу, но руки не подал. Постоял, оглядывая мою перевязь.

— Живой, — сказал он наконец. — А я, признаться, уже готовился писать тот самый рапорт, который зарекался писать.

— Не пришлось, слава богу, — заметил я.

— Да, так случилось. — Он опустился обратно в кресло, кивнул мне на стул. — Садись, Митчелл. Разговор есть, хоть и невеселый.

Я сел. Дакетт отложил крышку термоса и посмотрел на меня прямо, без обычной своей усмешки.

— Ты ведь думаешь, мы тебя бросили, — сказал он. — В ту ночь.

— Я так не думаю, — ответил я. — Я думаю, вас не пустили.

Хоббс и Дакетт переглянулись.

— Верно думаешь, — сказал Хоббс. — Тебе стоит знать, как оно вышло, раз уж ты из-за этого чуть не погиб в холмах. — Он подвинул к себе трубку, но набивать не стал, просто держал в руке. — Мы с Дакеттом собирались выехать к тебе засветло, еще до приезда федералов из Канзас-Сити. Как и договаривались. А часа за два до выезда позвонили из диспетчерской округа. Сказали, что произошла большая авария на шоссе шестьдесят, у Рипаблика, лобовое столкновение, две машины, есть пострадавшие, нужен агент Бюро на месте, потому что одна из машин будто бы федеральная, находится в розыске. — Он помолчал. — Мы с Дакеттом и поехали. Все честь по чести, вызов по форме, через диспетчера.

— И никакой аварии, — сказал я.

— Никакой, — подтвердил Дакетт. — Мы битый час мотались по шоссе у Рипаблика взад-вперед, искали то, чего нет. Диспетчер потом клялся, что вызов пришел не от него, а с внешней линии. — Он усмехнулся коротко и невесело. — Простенько и чисто. Пока мы искали призрачную аварию за двадцать миль, у тебя в холмах шла пальба.

Я молчал. Все складывалось вроде бы в один пазл.

— Ловко, — сказал я наконец.

— Конечно, — согласился Хоббс. — Слишком ловко для здешних. Такое придумали не Дилларды с Харлоу, у них фантазии не хватит так развести Бюро. Тут работал кто-то посерьезнее. — Он положил трубку на стол. — Да только вот беда, Митчелл. Доказать это мы не можем. По бумагам все выходит иначе.

— Как это?

Дакетт ответил вместо него, тем же ровным сухим голосом:

— По бумагам выходит, что два опытных агента бросили пост, сорвались по непроверенному вызову, полночи катались невесть где, а в это время на подопечного, которого им поручили прикрывать, напали и едва не убили. — Он развел руками. — Халатность. Оставление агента без поддержки. Как ни назови, а звучит скверно. На нас с Хоббсом открыли внутреннее разбирательство. Служебное расследование Бюро, по всей форме.

В комнате повисла тишина. Бетти за машинкой замерла, опустив руки на колени.

— Это подстава, — сказал я. — Вас нарочно увели с поста. Я напишу рапорт, изложу все как есть. Я вас вытащу.

Хоббс поднял ладонь, останавливая меня.

— Не спеши, сынок. — Он смотрел на меня спокойно и устало. — Я двадцать лет пишу и читаю такие рапорты. Твой рапорт подошьют к делу и положат под сукно. Фальшивый вызов ты не докажешь, диспетчер разводит руками, записи нет. Обрезанную линию спишут на ветер и старые провода. А что до Вашингтона… — Он чуть качнул головой. — Столица штука такая. Туда легко попасть и трудно остаться. Ты только-только вернул свое положение, кровью вернул. Тратить его на то, чтобы спасти двух провинциальных агентов от служебной проверки, не самый разумный расход. Тем более что одним рапортом тут, боюсь, не обойдешься, а копать глубже значит снова наживать тех самых врагов, от которых ты едва унес ноги.

— Мне все равно, разумно это или нет, — сказал я. — Вы из-за меня под ударом.

— Мы сами виноваты, — ответил Хоббс. — Такая у нас работа. — Он помолчал. — Побереги себя, Митчелл. А мы тут сами разберемся, не впервой. Бумажная война она долгая и тихая, в ней не стреляют. Как-нибудь выстоим.

Дакетт хмыкнул.

— Выстоим, — сказал он. — Столько лет держались, и это переживем. — Он глянул на меня и в углах глаз мелькнула прежняя ирония, только теперь за ней ясно проступало другое, усталость человека, у которого после стольких лет службы под ногами вдруг закачалась земля. — Ты за нас не переживай, парень. У тебя своя дорога, у нас своя. Поезжай домой, лечи руку.

Я понимал, что спорить бесполезно. Хоббс уперся, а я успел усвоить, что если он упрется по-настоящему, то намертво.

Прощание вышло скомканным, без красивых слов. Я поднялся. Хоббс встал следом, и вот теперь протянул руку. Я пожал ее здоровой рукой.

— Спасибо, Рэй, — сказал я. — За все.

— Не за что, — ответил он. — Ты свое дело сделал. Чисто сделал, как я и говорил. — Он помолчал, подбирая слова. — Ну… бывай, Митчелл. Береги там себя.

Дакетт пожал руку молча, глядя в сторону. Потом все же буркнул:

— Собаку свою держи при себе. В следующий раз, глядишь, пригодится.

Бетти вышла из-за машинки, сунула мне в здоровую руку бумажный пакет, теплый, пахнущий выпечкой.

— В дорогу, — сказала она и быстро отвернулась к окну.

Больше говорить оказалось нечего. Ни один из нас не нашел подходящих слов, да их, наверное, и не бывает для таких минут.

Я надел шляпу, кивнул всем разом и вышел за дверь с матовым стеклом. В коридоре меня нагнал стук машинки Бетти, она снова села за работу. Это, пожалуй, прозвучало лучше любого прощания.

Аэропорт Спрингфилда за прошедший месяц ничуть не переменился. Все тот же приземистый терминал региональной линии на северной окраине, обдутые ветром летные поля и вывеска над входом.

В январе я прилетел сюда один, без погон, в тихую ссылку, везя с собой одну Кассию в дорожной клетке. Теперь я уезжал не один и не в опалу.

Николь припарковала машину, выпустила собак на поводках размяться на пятачке газона у стоянки. Кассия и Брут обнюхали мерзлую траву, задрали лапы у бетонной урны и побежали обратно к теплу.

Внутри терминала у стойки региональной авиалинии стояла девушка в форменной блузке и синем жилете. Она сверилась с билетами, глянула на двух собак у наших ног и достала из-под стойки бланк на перевозку животных.

— Обеих в багажный отсек? — спросила она.

— Обеих, — сказала Николь и добавила деловито, тоном человека, привыкшего к спорам на этот счет: — Клетки утепленные, вода в поилках, обе привиты, справки при мне. Отсек отапливается, я узнавала. Собаки крупные, не поклажа, попрошу грузить в последнюю очередь и выгружать в первую.

Девушка, слегка опешив от такого напора, кивнула и принялась заполнять бланк.

Пока оформляли собак, я стоял у большого окна и смотрел на летное поле. Николь подошла, встала рядом и тронула меня за здоровый локоть.

— Оформили, — сказала она. — Через полчаса посадка. — Она проследила за моим взглядом на поле. — О чем думаешь?

— О том, что в январе я прилетел сюда с пустыми руками, — сказал я. — А улетаю с полными. Только не уверен, что в них все то, что хотелось бы увезти.

Она посмотрела на меня, поняла, о ком я, и не стала утешать пустыми словами — не в ее это привычках.

— Ты сделал, что мог, — сказала она просто. — Иногда это все, что дано человеку.

Самолет подали к небольшому двухмоторному «Конвэйру» местной линии. Мы поднялись по трапу под резким ветром, я придерживал перевязь здоровой рукой.

В иллюминатор я успел разглядеть, как по бетону катят тележку с двумя утепленными клетками, в передней темнеет знакомый поджарый силуэт Кассии. Моторы прогрелись, самолет вырулил на полосу, разбежался и оторвался от заснеженного поля.

Внизу поплыли, уходя назад и вниз, окраины Спрингфилда, шоссе шестьдесят шесть серой ниткой, а дальше, до самого горизонта, холмы Озарка под январским снегом, складка за складкой, темные от голого леса, с редкими белыми проплешинами полей и ниточками грунтовок, теряющимися на расстоянии.

Самолет лег на крыло, развернулся на восток и холмы ушли под облако. Николь на соседнем кресле нашла мою руку и сжала ладонь. Впереди лежала дорога домой, в Вашингтон, а что ждало в конце, не знал пока никто из нас.