Воздух был задымлен.

Часть сквера оперативно вырубили, устроили засеку, чтобы пламя не двинулось здесь дальше. Звуки работы топоров и пил слышались вокруг. А впереди красноармейцы копали. Пока фрицы отгородились от нас стеной дыма и пламени, защитники города пользовались ситуацией. Накинув на лица маски, чтобы хоть как-то дышать в этом дыму, окрестности больницы и территория дальше, на границе с горящими кварталами, укреплялись. Понятно, что за пару часов построить полноценные укрепления, которые выдержат удары артиллерии и штурм с применением танков, невозможно. Но делалось то, что можно и должно.

Потные и пропыленные красноармейцы работали, мы шли мимо них. Впереди у самой дороги был выставлен дозор. А дальше дым, пламя и жар. Благо ветра сильного не было, что помогало локализации огня на наскольких кварталлах.

Я всмотрелся в дымку. Где-то там, вероятно, замер подорванный из сорокопятки ханомаг. Слева, метров сто пятьдесят или около того, еще один. Вытащить его, не подорванного но с перебитой гусеницей, враг не успел. Забрали ли фрицы своих мертвых? Да разве это имеет значение.

Я закашлялся. Идти здесь было сущим адом. Да, по улице можно продвинуться. Вероятно мы не собьемся. Только вот какой смысл? Мы же надышимся дымом. Затея мне очень не нравилась. Да и немцы же не идиоты. Они так же ограничили со своей стороны зону пожара. Подорвали дома, срубили деревья, чтобы пламя не перекинулось. А самые явные подходы по улицам, перекрыли. С учетом того, что у них есть ханомаги и много пулеметов, то контролировать улицы дело не сложное. Малейшее движение в дыму — очередь. А вот идти через горящие кварталы не по дорогам, так это вообще форменное безумие.

— Тут мы не пройдем. — Констатировал я факт, повернулся к командиру разведчиков. — Не пройдем мы, Николай.

За время сидения в здании мы познакомились. Лейтенанта звали Николай Иванович Архипов. Сейчас он смотрел в дым, и улыбка слезла с его обычно веселого лица.

— Надо пройти. — Процедил он.

— Если в обход, вдоль Грайворонки?

— Крюк большой. — Покачал он головой. — Да и немцы там фронтом уже развернулись. Из штаба передали, что берег этот дальше и до ЖД моста уже ими занят.

Если мост у них в руках, то это очень плохо. Бронепоезд должен пробиваться на восток. Вывозить раненых.

— Сколько там их?

— Да я откуда. — Проговорил он зло.

— Нам же мост нужен.

— Идея в том, что немцы его не взорвут. Он же им тоже нужен. А как бронепоезд пройдет…

Мне такой подход не нравился. У меня в голове рождалась одна идея, безумная до жути.

— Смотри, Николай. Если мы через дым пойдем. Вот ты как бы оборону устраивал?

— Да как? Поставил бы несколько пулеметов так, чтобы улицы простреливать. Кто из дыма вылезет… А черт, да чего я тебе. Все же и сам понимаешь. — Он тоже думал и пока не видел решения.

— Вот. Немцы где сидят? У моста через Кшень. Уверен там их много. Передовые части, уверен в МТС, место к нам близкое и удобное. Вряд ли они его подожгли и бросили.

— Вряд ли. — Кивнул он.

— А дальше контролируют частный сектор между МТС и Грайворонкой. А он горит, как-то.

— Как-то горит… Ты это все к чему?

— Размышляю. И думаю, что вблизи реки меньше всего фрицев. И мы там если двинемся, то все лучше будет. Ты же карту помнишь. Станция то да, она к нам ближе. А вот складские здания, кирпичные, они севернее.

— Не нравится мне все это, Вадим.

— Да и мне не нравится.

— Предлагаю идти вблизи края поселка. Не по улице, там точно пулемет. Это же окружная, объездная дорога. Дыма там поменьше, и мы в тыл к фрицам зайдем.

Он посмотрел на меня, посмотрел на горящие кварталы.

— Вариант рабочий. — Подумал, махнул рукой. — Идем, политрук. Убедил. Мои впереди, твои прикрывают. Если что…

— Тут еще такой момент, товарищ Архипов. — Улыбнулся я ему. — Нам же надо чтобы мост простоял до момента прохода бронепоезда.

Он кивнул.

— Думаю как поймем, куда твоим парням свои огурцы кидать, то к мосту.

— Двигаемся.

Это значило, что разберемся по ситуации.

Два отряда, объединившиеся в один, направились на восток. Шли через сквер.

Я увидел те самые две сорокопятки, которые так выручили нас. Из восьми человек, приходящихся на орудия артиллеристов, в строю осталось трое. Они окапывались. Подошедшая пехота и ополченцы помогали. Одно орудие, судя по всему, оставалось здесь. А еще одно скоро перекатят ближе, прямо туда, где бились мы, чтобы бить четко по улицам, где могут пройти танки.

— Я сейчас. Догоню. — Проговорил холодным голосом и свернул к работающим.

Быстрым шагом подобрался. Один из артиллеристов, судя по петлицам старший лейтенант, хлебающий из фляги, уставился на меня слегка ошалелым, усталым взглядом. С некоторым опозданием вскинул руку к пилотке. Лицо закопченное, форма грязная, воротничок расстегнут. Потный. Понятно, работают на пределе своих сил.

— Здра… — Начал было он.

— Я спасибо сказать пришел. — Ответил на его воинское приветствие. — Малютин?

— Да… — Он немного смешался. — Да, товарищ… — Глаза его уперлись в мои петлицы. — Товарищ политрук.

— Спасибо. Без вас конец всей обороне пришел бы. — Я подошел, протянул ему руку. — Спасибо.

Он ответил на рукопожатие, шмыгнул носом.

— Служу Советскому Союзу. — В голосе слышалась радость победы, но чувствовалась и горечь. Горечь потерь.

— Парни твои не зря пали. — Я сдавил руку сильнее. — Если бы не ты, не они. Пол госпиталя фрицы положили бы. И моих, ополченцев.

Он смотрел мне в глаза. Парень молодой, а взгляд как у человека, видевшего многое, очень многое — тяжелый, глубокий, полный грусти и боли. Что, черт возьми, война делает с людьми.

— Спасибо, товарищ политрук. Спасибо за…

— Тебе спасибо. И удачи.

Мы вновь обменялись воинскими приветствиями, и я ускорился, догнал остальных.

Впереди виднелась окружная улица… Дальше за ней, на просторе к реке, достаточно холмистом, прилично затянутым дымом, тоже копали. С нашей стороны, контролируя и дорогу и берег, пряталось чудное какое-то оружие. Место хорошее. Присмотрелся. Тю. В дыму — то ошибся. Ствол — бревно, к небу торчит. Колеса от какой-то телеги. Щиток из дерева сделан. А сверху маскировочная сеть накинута небрежно.

Ложная позиция.

А вот дальше за дорогой неприметно, стараясь действовать скрытно и прикрываясь дымом, без разговоров возились люди. Там была и пулеметная позиция и сорокопятка тоже размещалась. Чтобы сразу контролировать простор. И берег реки и дома, сейчас дымящиеся, и обводную колею.

— А ну. — Услышал я окрик. — Куда?

Красноармеец вынырнул из дыма. Как раз от домов. На лице маска, глаза слезятся, голос хриплый. На кашель вот-вот собьется. Увидел нас, понял кто перед ним. Вытянулся, рука инстинктивно коснулась расстегнутого воротничка.

— Вольно, боец. — Улыбнулся лейтенант-разведчик.

Я тоже подошел.

— Что у вас здесь?

— Позиция крайняя. Фрицы же могут тут нас… Раз. — Он махнул в сторону реки. — Раз, и обойти. Вот и… Караулим, а взвод и пушка того. Этого. Подкрепления ждем. Это вы, товарищ… — Он прищурился, увидел мои знаки различия. — Товарищ политрук. — Лицо вытянулось.

— Нет. — Ответил лейтенант. — Нам туда. — Махнул рукой в дым. — Чего там немцы?

— Да чего.

— Тут горит не сильно. Мы это прошли. Малость. Вдвоем с Федотом. Посмотрели. — Он не сдержался, закашлялся, пришлось ждать пока пройдет его резкий и давящий. — Простите… Так вот. Тут горит не сильно. Метров триста в дыму, дальше от дороги вроде бы улица. Но там у фрицев пост. Мотор гудел. Я у этого… У ополченца — то одного спросил. Их тут двое. Там говорит улица налево к станции ведет. Дорога хорошая. А обвод дальше, где-то с километр. И там в склады налево уходит, а если прямо, то к мосту. Вот.

— Спасибо боец. — Мы с лейтенантом переглянулись. — А что фрицы?

— Да что. Тут же дым. Не видать ни черта. Мы копаем и они копают. Метров триста, говорю. Мотор. Но думаю они не прямо чтобы на дороге. Прикрылись небось в домах. Мы — то не полезли. Страшно малость. Так, посмотрели, послушали. Чтобы понять, где гады эти сидят.

— А дальше?

— А дальше — то не ходил никто.

— У реки?

— А по реке тоже не ходили. Но. Там же как? От крайних домов до этой, как ее… — Он задумался, не вспомнил. — До реки, через которую мы лезли, не далеко. Меньше километра. Если полезет кто, можно и пулеметами бить. У немцев — то они больно злые. Эти их швейные машинки. Косторезы чертовы. Хорошо мы южнее перешли. А то…

Он шмыгнул носом, показывая что полезли бы здесь, и все было бы очень плохо.

— Спасибо. — Я хлопнул его по плечу. — А у вас здесь пост значит?

— Да, товарищ политрук.

— А что местные?

Его лицо стало смурным, глаза опустились. Даже с учетом повязки было видно, что не хочется человеку об этом говорить.

— Так чего?

— Да чего, товарищи? — С тяжелой интонацией выдал он. — Кто-то ушел. А кто-то… — Вздохнул, засопел. — Мы с Федотом там… Хоронить — то некогда. Но… страшное дело в общем.

На душе моей стало тяжело. Не все ушли, кто-то не захотел покидать свои дома. Решил, что под немцем как-то проживет. А кто-то банально не успел. Старики, дети. Куда днем — то идти. Может были и те, что думали до ночи посидим, а там может в темноте. Страх, паника, куда деваться, когда немец везде. Убьют же. А здесь пожар. И работа пулеметов, пробивающих насквозь стены. Откуда мирным жителям про такое знать. Стены дома то берегут, защищают. Вот и здесь… Думали, что схоронятся до времени.

Я повернулся к лейтенанту.

— Ну что, товарищ Архипов? — Голос звучал холодно. — Идем через дома. Предлагаю даже не первые дворы, а вторые или третьи.

Он кивнул.

— Толково.

— Бывай, боец.

— Спасибо, товарищи.

Красноармеец смотрел как мы осмотревшись по сторонам, натянув поудобнее самодельные маски, пропитанные водой, двинулись в дым. Вздохнул, закашлялся, и вернулся на свой пост.

А мы двигались.

Слева дома дымили, огонь сюда еще повсеместно не дошел. Полыхало только несколько домов, целенаправленно подожженных фрицами при отходе. Но не так много их было, как в месте боя и дальше к МТС. Тут видно врагов было меньше, и усердность по выполнению приказа о поджогах снизилась.

Шли через дворы, озирались, пригибались. Двигались перебежками, прикрывали друг друга. Замирали, вслушивались. Разведка ушла чуть вперед и вправо, ближе к окружной. А мой отряд немного отставал и двигался по местности, где было больше дыма. Горели сады. Пара изб на нашей стороне уже догорали. Видно минут двадцать назад они были настоящими факелами, а сейчас поутихло пламя, но постепенно пожар распространялся на соседние постройки. Через кустарник, траву, через деревья и хозяйственные постройки. Но все же прямо плотной стены дыма и огня, как западнее, здесь не было.

Начали обходить как раз один из таких очагов.

Зараза.

На тропке, ведущей от обвалившегося, обугленного дома, лежала женщина. Лужа крови под ней явно показывала, что мертва. Дальше, метров пять, еще силуэт. И еще. Мы замерли, зубы скрипнули. У стены были расстреляны люди. Обугленные остатки. Все было в дыму, но ветерок удружил, показал нам правду этого места. Весь ужас войны. Так показал, что на лице под маской желваки заиграли, а рука с силой вцепилась в цевье трофейного пистолета — пулемета.

— Суки! — Процедил я.

В носу защипало. И не только виной тому была ужасная вонь жженной ткани и плоти. Злость, неимоверная злость накатывала на меня волнами. Эти твари подожгли дом, а когда люди стали выбегать, убили всех. Вообще всех. Почему так много? Как же так? Кто знает кого приютили здесь хозяева.

Смотрел и сердце мое кровью обливалось. Старики, женщины и… дети.

От увиденного хотелось выть по — волчьи и понимание сразу пришло, почему тот красноармеец глаза опустил. Опутисшь тут, вспомнив такое.

— Товарищ… — Прогудел Бережной. — Там… Там плачет кто-то.

Прислушался. Правда. Еле слышно, хнычет.

— Вы здесь. — Процедил и не думая рванулся вперед. В дым. В жар. Плевать, если там кто-то есть, надо. Хоть кого-то! Спасти! Давай! Вадим Иванович! Давай!

Трава дымила, ноги ощущали идущий от нее жар. У дома мне делать было нечего. Там все трупы. Даже если не от пуль, то от жара. Выжить никто не мог. Но где же ты? Где ты милая? Дорогая моя?

Вдох. Как же тяжело. Даже маска не защищает. Смрад такой, что хочется выплюнуть легкие. Давит ужасно. Кислорода не хватает. Тело, словно в само пекло спустился. От всего идет жар, горит огнем.

— Где ты? Я свой! Я помочь пришел! — Проговорил. А сам искал глазами.

Клумба, дерево, какие-то постройки. Все черно, дымит, глаза слезятся и изображение плывет.

Шаг, второй, третий. Да где же?

До ушей вновь донесся стон. Слева. Кто-то хныкал. Но там… Какая-то рухлядь обугленная. Шипит. Звук плескающейся воды. Почему? Откуда?

Бадья!

Я рванулся вперед. Деревянная кадушка, бочка литров на… Да черт знает на сколько. Наверное средний человек может влезть, обмыться в жару. Прострелянная сверху, очередь дали, щепу выбило, но не развалило.

Подбежал.

И правда, там в воде сидела девочка. Мокрая, грязная. Как только услышала меня, затаилась, нырнула. Ей было страшно, очень страшно, и я понимал почему. Она увидела такое, от чего и взрослый может сойти с ума. Ее чуть не убили, спряталась как могла и вода, вода спасла ей жизнь. А вылезать. Как? Страшно ей было. Безмерно. Сиди дальше и задохнешься дымом.

— Иди сюда, милая.

Я засунул руки в спасительный бочонок. Вода нагрелась, но не обжигала. Это ее и спасло. Ухватил, потащил. Она попыталась отбиваться, но почти сразу сдалась и уже когда вынул ее, разревелась.

Я резко помчался обратно, прижмал к себе, гладил, говорил что-то. Десять шагов, пятнадцать и вот они мои красноармейцы, занимающие позицию, стоят в полуприседе, озираются по сторонам. А тут все глаза на меня.

— Товарищ… — Начал было Трубицын.

— Шишкин, ты берешь ее и к нашим. Живо. Найди санинструктора. Может не все еще уехали. Если все, то на завод. Пока не пристроишь к медику…

— Товарищ политрук, а как же… — Начал было он, смотря на этот мокрый хнычущий комочек, прижавшийся к моей груди.

— Без разговоров. У тебя сестра погибла. Знаю, ты справишься.

— Товарищ… — Он шмыгнул носом. — Товарищ…

— Товарищ Шишкин тебя к врачу отнесет. Все будет… — Язык не поворачивался сказать «хорошо». Какой там к чертям собачьим хорошо, когда ребенок пережил такой ужас. Какой!

Она прижалась ко мне, не хотела отпускать. Но сам я не мог ее тащить. Не имел такого права. Я опытнее их всех вместе взятых. Надо этих тварей. За все это! За все, что я увидел… Вообще за все!

С трудом отцепив девочку от себя я передал ее Шишину.

— Живо.

Тому больше приказывать было не надо. Пригибаясь к земле, он рванулся туда, откуда мы пришли. А я осмотрел своих бойцов. Лица злые, напряженные. Глаза блестят такой яростью, что чувствую рвать готовы врагов.

— Идем.

Дальше молча мы, прислушиваясь и озираясь, двинулись вперед.

Убитые попадись нам. То здесь, то там виднелись тела, лежащие в огородах. Те кто пытался убежать попадались под горячую руку поджигателей. А может… Может здесь просто дал длинную очередь пулемет. По всем этим домам. Как они погибли думать и разбираться мне было некогда. Но этот проход через дым я запомню надолго. Это точно. Многое я в жизни повидал, но чтобы с такой безжалостностью бить мирное население. Нет.

Наконец-то добрались мы до крайних домов. Как и шли, мы ближе к левой стороне задымленного сада, а разведка к правому.

Здесь слышалась немецкая речь. Фрицы ржали. Я пытался разобрать их слова, но было довольно далеко и все же они не были идиотами, чтобы орать во все горло. Переговаривались, посмеивались. Обсуждали, судя по тому что я слышал, как хорошо горит перед ними город. Что-то из разряда. Глупые Иваны все строят из дерева. Поэтому их города так хорошо горят. Камень. Какое-то имя. Что-то про инженеров из Германии. Про Берлин, поездку, какие-то постройки. Хвала немецкой великой архитектуре.

Зубы мои скрипнули сами собой.

Вы подожгли несколько кварталов. Вы убили десятки ни в чем неповинных граждан. Мирных людей, которые просто хотели спрятаться, укрыться от ужасов войны. Вообще не думая, когда поняли что красноармейцы могут вас побить, отгородились стеной огня и дыма. А теперь со смехом обсуждаете… Как это горит!

Твари.

Но, дикий прилив ярости нужно было затушить. Воевать нужно с холодной головой. Без эмоций. Просто убивать врага. Делать это максимально четко и эффективно.

— Впереди враг. — Одними губами проговорил своим, засевшим и прислушивающимся. Судя по лицам они понимали. — Тихо. Я на разведку.

Они закивали.

Махнул рукой разведчикам, занявшим позиции у дома справа. Сами мы залегли в саду, потому что по левую сторону дома догорали и источали невероятный жар и дым.

Двинулся вперед, к обочине. Здесь в дыму приходилось ориентироваться больше на слух и некое шестое чувство, чем на зрение.

— Э, свиньи, а ну заткнулись! — Выкрикнул кто-то на немецком. Закашлялся. — В этом дыму ничего не видно. Хотите, чтобы Иваны подкрались? Слушайте. Идиоты!

Говорившие до этого, фрицы замолчали. Видно приказ шел от кого-то более старшего по званию. Унтер, скорее всего. Звякнул металл. Кто-то завозился впереди. Звука мотора слышно не было.

Затем последовал звук шуршания ленты, лязг закрвающейся коробки. Зараза! Я вжался в землю. Там, метрах в тридцати, может пятидесяти, готовился бить пулемет. Благо окрест было тихо, и я все это услышал.

Передернулся затвор и по дыму ударила очередь.

— Иваны! — Заорал уже знакомый голос. Один из тех, кто обсуждал возвышенную германскую архитектуру. — Иваны!

Потом раздался смех.

— Идиот! — Взревел унтер.