Жуковский всю жизнь стремился к миру и гармонии, но и на старости лет не нашел покоя. В юности он стремился к счастью в любви. Но любовь все удалялась, жизнь воспитывала его в покорности несчастливому Промыслу, в жизни «без счастья». Теперь как будто ему Промысел повернулся к нему лицом и улыбнулся, он основал дом, семью, но внутри этого дома опять беда!

«Одиссею» Жуковский переводил семь лет, с 1842‑го по 1849‑й. Последние двенадцать песен создались необычайно быстро, в несколько зимних месяцев. Он придавал «Одиссее» большое значение, считал, что это главное, остающееся от него. Однако в России встречена эта книга была равнодушно. Даже знакомые, даже друзья, кому он разослал экземпляры с надписями, не откликнулись. Царило молчание. «Почти ни один не сказал мне даже, что получил свой экземпляр. Если так приятели и литераторы, что же просто читатели?».

Но это не имело для поэта большого значения, главным было не всеобщее одобрение, а сам процесс творчества. Он пишет Зейдлицу: «Я и не для участия от кого бы то ни было (сколь оно ни приятно), работаю над “Одиссеей”, я пожил со святою поэзией сердцем, мыслью и словом – этого весьма довольно». «Для чего я работал? Уже, конечно, не для славы. Нет, для прелести самого труда». «В 68 лет не до славы; но весело думать, что после меня останется на Руси твердый памятник, который между внуками сохранит обо мне доброе воспоминание».

Издание Одиссеи в переводе В. А. Жуковского

С сентября 1849 года Жуковский стал думать о переводе «Илиады», тем более что после многих лет работы над «Одиссеей» он уже мог читать по-гречески. Среди вариантов, которые он рассматривал в тот период, была идея «улучшить» известный перевод Гнедича. Он хотел отобрать из него уместные строки, а неудачные, по его мнению, перевести заново. В начале октября в Баден-Бадене началась работа. Перевод «Илиады» Жуковский начал со второй песни, которая представлялась наиболее сложной, он переводил до 20 стихов в день. Вторая песня была готова уже ко 2 ноября. Первая песнь после перерыва была переведена к сентябрю 1850 года.

Поэт своими переводами преследовал масштабную цель: «Одиссея» и «Илиада» должны были стать воссозданием целостного образа Античности, увиденного через призму романтической культуры. В одном из писем П. А. Вяземскому он так характеризовал гомеровский мир: «…это беспрестанная идиллия, описание, простой быт семейный в хижине пастуха, с которым весьма мало разнится и быт во дворце царском, описание нравов простых, часто грубых, всё это имеет несказанную прелесть…»

Последней поэмой Жуковского стал «Агасвер», или «Вечный жид». Он так и остался неоконченным:

Здоровье и семейные обстоятельства Жуковского все ухудшаются. «Глаза служат плохо; работать долго стоя, как я привык прежде, уже не могу, ноги устают; сидя работать также долго не могу», – жалуется он Плетневу. «Не покоем семейной жизни дано мне под старость наслаждаться; беспрестанными же, всякую душевную жизнь разрушающими страданиями бедной жены моей уничтожается всякое семейное счастье… Крест мой не легок, иногда тяжел до упаду…».

Еще осенью 1847 года Жуковский нанял слугу В. Кальянова для переписки бумаг. А через год он произвел его в камердинеры и в «маленького секретаря», как он выражался. Писать самому ему становилось все труднее. С начала 1851 года Жуковский, по рекомендации врача, по нескольку часов в день проводит в темной комнате – левый глаз его ослеп, правый почти постоянно воспален. 29 января, в день своего рождения, он так же сидел в темноте, набираясь сил для участия в семейном торжестве… 68‑летие его праздновали вместе с ним несколько русских, в том числе Александр Кошелев, который много рассказывал Жуковскому о Гоголе. «Он обрадовал меня известием, что “Мертвые души” идут шибко вперед», – пишет Жуковский Гоголю 1 февраля. И сообщает Гоголю о своей мечте вернуться в Россию уже этой весной или летом.

Мысль о переезде в Россию не покидала поэта и высказывалась во многих письмах. Он непременно хотел быть в Москве, на родине, к дню празднования двадцатипятилетия царствования императора Николая I, к августу 1851 года. Но этому намерению не суждено было осуществиться, хотя он и просил друзей об устройстве помещения для семьи. Из этой переписки мы узнаем, что Жуковский собирался приехать в Россию с большим штатом прислуги. Известно, что поэт за границей вел жизнь довольно широкую, у него хватало средств, в изобилии предоставляемых ему царским домом.

9 мая Жуковский пишет письмо Плетневу: «Ваше обвинение совсем несправедливо: вы спрашиваете, зачем я вас маню обещаниями приехать в Россию, и все не еду. Неужто думаете вы, что я играю тут комедию? Рад бы в рай, да грехи не пускают. Причина, которая меня удерживает на чуже, не радостная; она всю семейную жизнь портит. Вот и теперь я не на шутку готовлюсь к отъезду. Дом для меня будет нанят в Дерпте… Отправлю вперед пожитки… Но могу ли знать, что случится с женою, которой болезнь уже шестой год судьбу мою разрушает. Вам легко вдалеке на просторе судить и осуждать… Мой отъезд из Бадена пока твердо назначен в конце июня… Каждый день утром и вечером между прочими молитвами говорю перед богом: возврати меня в Отечество!»

В мае 1851 года в Дерпт из Петербурга переселился Зейдлиц. Жуковский пишет ему о своем намерении по приезде в Россию первоначально жить в Дерпте. «Еще я должен предупредить тебя, – продолжает он, – что я скалю зубы на тот высокий стол, который ты купил у меня при отъезде. Если он существует, то ты должен будешь его мне перепродать: он столько времени служил мне, столько моих стихов вынес на хребте своем… Мне будет весело возвратиться к старому другу, если только он еще существует».

29 июня 1851 года Жуковский сообщает Авдотье Петровне Елагиной свой маршрут:

14 июля ст. стиля – выезд из Бадена.

15—20 июля – переезд из Франкфурта в Дрезден.

21 июля – 2 августа – пребывание в Дрездене.

3—12 августа – переезд из Дрездена в Дерпт.

13 августа – пребывание в Дерпте.

14—15 августа – переезд в Петербург (едет один Жуковский, семья остается в Дерпте).

16—17 августа – пребывание в Петербурге.

18—20 августа – переезд в Москву.

21 августа – прибытие в Москву.

Жуковский просит всех родных собраться к этому времени в Москву для свидания с ним. Однако за два дня до отъезда из Бадена Жуковский опять заболел – у него сильно воспалился глаз, и доктор Гугерт рекомендовал ему до выздоровления не выходить из темной комнаты. «Итак, – пишет он Елагиной, – мы увидимся, душа моя, не прежде, как весною будущего 1852 года». С этого времени Елагиной пришлось писать Жуковскому письма по-французски, чтобы жена могла ему их читать. Сам он читать был уже не в состоянии.

Положение сложилось самое отчаянное. Как тут не приуныть… Но душа Жуковского не хотела поддаваться ни возрасту, ни тяжким обстоятельствам. Плетнев поражался мужеству своего старого друга, который писал ему 1 сентября 1851 года:

«Я человек изобретательный! Вот, например, я давно уже приготовил машинку для писания на случай угрожающей мне слепоты – эта машинка пригодилась мне полуслепому: могу писать с закрытыми глазами; правда, написанное мне трудно самому читать; в этом мне поможет мой камердинер. И странное дело! почти через два дни после начала моей болезни затормозилась во мне поэзия и я принялся за поэму, которой первые стихи мною были написаны тому десять лет, которой идея лежала с тех пор в душе неразвита и которой создание я отлагал до возвращения на родину и до спокойного времени оседлой семейной жизни.

В. А. Жуковский. Художник В. Ф. Тимм

Я полагал, что не могу приступить к делу, не приготовив многого чтением, – вдруг дело само собою началось, все льется изнутри; обстоятельства свели около меня людей, которые читают мне то, что нужно и чего сам читать не могу, именно в то время, когда оно мне нужно для хода вперед: что напишу с закрытыми глазами, то мне читает вслух мой камердинер и поправляет по моему указанию: в связи же читать не могу без него; таким образом леплю поэтическую мозаику и сам еще не знаю, каково то, что до сих пор слеплено ощупью, – кажется, однако, живо и тепло…

Думаю, что уже около половины (до 800 стихов) кончено: если напишется так, как думается, то это будет моя лучшая, высокая, лебединая песнь. Потом, если Бог позволит кончить ее, примусь за другое дело, за “Илиаду”. У меня уже есть точно такой немецкий перевод, с какого я перевел “Одиссею”; и я уже и из “Илиады” перевел две песни… Для “Илиады” же найду немецкого лектора: он будет мне читать стих за стихом: я буду переводить и писать с закрытыми глазами, а мой камердинер будет мне читать перевод, поправлять его и переписывать. И дело пойдет как по маслу».

«Вот истинный жрец Муз, несмотря на преклонность лет и недуги старости!» – с восхищением восклицает Плетнев в письме к Гроту, изложив ему все, что сообщил Жуковский.