Последнее десятилетие своей жизни Жуковский провел вне России. 2 мая 1841 года он отправился в Германию, где поначалу планировал прожить только два года. Источником существования его семьи были пенсии и другие доходы от царского дома, которые ему переправлял из России Р. Р. Родионов, старший чиновник Собственной канцелярии императрицы Александры Федоровны. Николай I распорядился, чтобы поэту было «позволено жить там, где он найдет для себя удобнее и приятнее», однако «чтобы он [Жуковский] и в отсутствие свое всегда считался состоящим на службе при цесаревиче». Государственное законодательство от 17 апреля 1834 года разрешало отлучку российских дворян за границу лишь на 5 лет. В случае поэта Жуковского разрешаемая отлучка на 5 лет превратилась, по сути, в «никогда не разрешаемое оставление отечества и произвольное в чужих краях водворение». И на почве этого назревал конфликт с царским двором.
1841–1842 годы – это, казалось бы, счастливое время в жизни поэта: женитьба, долгожданные семейные радости, ожидание первенца. Однако отметилось это время и первыми серьезными испытаниями. Прежде всего возникли противоречия в вопросах веры. Жуковский, по мнению Зейдлица, «попал в круг людей, анализировавших религию как бы при помощи весов и микроскопа…», и «поставившие мелкие и узкие результаты свои основами веры…». И когда в Жуковском проснулось сомнение в истине такого направления, когда ему стало ясным, что он погрешил против своего Бога, «то в окружавших его людях он не нашёл ни понимания, ни поддержки и был тем глубоко несчастлив».
В тот же год на пятом месяце беременности у жены Жуковского Елизаветы произошёл выкидыш, она слегла, впала в депрессию и очень долго восстанавливалась. Дом поэта в Дюссельдорфе, который поражал гостей одухотворенной гармонией вещей, картин, убранства, теперь часто посещали доктора. Жуковский писал Авдотье Елагиной в Россию: «Едва ли минуло семь месяцев как я женат, но в это короткое время успел прочитать все предисловие моего будущего. Теперь знаю содержание открытой предо мною книги, знаю и радостные и печальные ее страницы, знаю, какое должно быть и заключение, не знаю только, дойду ли до него!» Несколькими строками ниже поэт резюмирует: «Семейная жизнь есть школа терпения».
30 октября 1842 года произошло радостное событие – родилась дочь Жуковских, Александра. В начале сентября, еще до рождения дочери, Жуковский отправил императрице Александре Федоровне письмо, в котором просил ее стать крестной матерью, если родится девочка. Однако ответа на свою просьбу он не получил. Жуковский был обеспокоен и в письме к наследнику от 7 ноября 1842 года из Дюссельдорфа недоумевал: «Никак не могу подумать, чтобы моя милостивая императрица захотела меня оставить без ответа в таком важном случае жизни моей: какое-нибудь враждебное стечение обстоятельств все здесь перепутало». Еще ранее секретарь императрицы И. П. Шамбо своим молчанием прекратил переписку с Жуковским. По всей видимости, недовольство двора вызывало длительное нахождение поэта за границей, которое они расценивали как непатриотичное поведение.
После рождения дочери Жуковский все свои заботы посвятил жене, которая после родов недомогала, да так сильно, что полгода, до мая 1843 года, не вставала с постели. Елизавета Евграфовна стала мрачной, замкнутой в себе, воля ее была парализована настолько, что она не могла ничего делать. Жуковский, полный сострадания, предпринимал все, что только мог, чтобы вылечить, укрепить, пробудить ее. Он хлопотал до отчаяния… И в письмах стал говорить о новом для него виде страдания: «Страдания одинокого человека суть страдания эгоизма; страдания семьянина суть страдания любви», и добавлял: «Я уже это испытал на себе». Спасало его, как всегда, лишь творчество. С 1842 года Жуковский начал работать над переводом гомеровской «Одиссеи». Влияли недомогания жены и на состоянии здоровья самого Жуковского. Он отмечал в своем дневнике, что у него ослабло зрение, мучили головные боли и проснулись другие старые недуги.
К началу 1844 года состояние Елизаветы Евграфовны настолько ухудшилось, что семейный врач предложил переселиться во Франкфурт-на-Майне. Спешно упаковали весь домашний скарб и переехали. И на новом месте смог Жуковский обустроить дом с комфортом и роскошью. Он сил для своих близких никогда не жалел. К апрелю 1844 года жена Жуковского настолько оправилась, что забеременела снова. Навестивший поэта во Франкфурте Александр Тургенев так описывал семейную идиллию своего друга:
«Я здесь блаженствую сердечно в милом, добром, умном семействе, изнеженный всеми комфортабельностями жизни, достойными шотландской цивилизации и всей классической дружбы Жуковского и его ангела-спутника (ангел беременна уже пятый месяц и в генваре должна родить; вероятно – мальчика) …Ты знаешь, какой мастер Жуковский устраиваться, но он превзошёл здесь себя во вкусе уборки дома, мёблей, картин, гравюр, статуек, бюстиков и всей роскоши изящных художеств. Всё на своём месте, во всём гармония, как в его поэзии и в его жизни…»
Дом В. А. Жуковского во Франкфурте-на-Майне. Старинная гравюра
1 января 1845 года у Жуковских родился второй ребенок – сын Павел; его крестным отцом стал великий князь Александр Николаевич. Жуковский был счастлив рождением сына, но здоровье Елизаветы опять пошатнулось. Нервная болезнь возросла, она терзала бедную женщину, изводила и ее, и окружающих. Мучили несуществующие грехи, казалось, что темные силы одолевают, она впадала в отчаяние. Жуковский опять погрузился в работу, которая спасала его. Он написал целый ряд стихотворных произведений – все белым пятистопным ямбом: «Выбор креста», повесть из Шамиссо; «Повесть об Иосифе Прекрасном»; три сказки – «Кот в сапогах», «Тюльпанное дерево» и «Сказка о Иване-царевиче и Сером Волке». Сказки были отосланы в Петербург для «Современника», в котором они и вышли в следующем году. Но радость от рождения детей многое скрашивала. Детьми своими Жуковский очень гордился и писал о них с большой любовью. 1 ноября 1845 года он посылает А. П. Елагиной письмо, в котором описывает семейные радости и желание вернуться на Родину: «У меня, слава Богу, все идет порядочно. Мой Павел – крепыш, силач и вообще честный, тихий малый; но не флегма. воюет, не кричит, всегда смирен, но когда вздумает побунтовать, то y него все: нос, уши, ноги, морда и плечи бунтуют. В Сашке множество прелести и гениальности. Третьего дня был y меня семейный праздник, и все плясало, и была стукотня непомерная, посреди которой не мало отличался и Павел Васильевич, пыхтя, визжа, фыркая, брыкая ногами и махая, как говорит Вяземский, пузом от радости. Жена вас целует… Срок нашего приезда зависит от Швальбаха, которым и ей, и мне по воле Коппа надобно будет еще раз воспользоваться. Прощайте».
Для своих детей В. А. Жуковский в 1844–1845 годах выполнил перевод Нового Завета на русский язык. Перевод он делал с Елизаветинской Библии, поэтому он насыщен славянизмами. Все свидетельства и письма этого периода говорят, что Жуковский в последние годы стал очень религиозен. Почти все письма он начинает со слов: «Христос Воскресе!» Жуковский тосковал о России и твердо решил вернуться в 1846 году; хлопотами Елагиной был нанят дом в Москве, и в Петербург отправлена доверенность Зейдлицу на имущество, сложенное в Мраморном дворце, которое предстояло перевезти для обстановки этого дома.
Жуковского сильно опечалило известие о неожиданной кончине Александра Тургенева 3 декабря 1845 года. Он и сам все чаще недомогал. С января 1846 года сильно ухудшилось зрение, на что поэт жаловался Гоголю. Готовясь к слепоте, Жуковский даже изобрел «машинку» – транспарант – картонную папку с прорезями для строк, чтобы можно было писать на ощупь. В том же январе Елизавета Евграфовна писала Елагиной, что Жуковский не сдается; хотя самочувствие его временами не позволяло ходить, он приказал сделать себе некое подобие тренажерного аппарата «механического коня». Но со второй половины 1846 года возникли новые обстоятельства, которые сделали семейную жизнь поэта трудно переносимой. Вот что он пишет Елагиной 10 января 1847 года: «Вашему смиренному горю отвечаю я своим, которое ужасно давит мою жизнь… Моя бедная жена тяжко страдает; нервическое расстройство – это чудовище, которого нет ужаснее, впилось в нее всеми своими когтями, грызет ее тело и еще более грызет ее душу. Физическая тоска душит ее и производит в ней постоянный страх смерти; при этом страдании самая несносная, все убивающая, нравственная грусть вытесняет из ее головы все ее прежние мысли и из ее сердца все прежние чувства, так что она никакой нравственной подпоры найти не может ни в чем и чувствует себя всеми покинутой; – вот что с утра до вечера совершается ежедневно в глазах моих тому уже несколько месяцев, с самого нашего возвращения из Швальбаха. Это состояние приготовлялось издалека, нынешнее лето своим нестерпимым вулканическим жаром развило его; страх, произведенный землетрясением, хотя минутный, дал толчок болезни, которая сперва явилась под видом нервической горячки и после нее оставила теперешнее тяжелое нервическое расстройство. Копп утверждает, что все пройдет с наступлением весны и что нашему путешествию в Россию помехи не будет – дай Бог, чтобы это было пророчество. Но в ожидании этого – горе, горе и горе». И в другом письме он делится переживаниями от тяжелого бремени семейной жизни: «Семейная жизнь есть беспрестанное самоотвержение, и в этом самоотвержении заключается ее тайная прелесть, если только знает душа ему цену и имеет силу предаться ей». Далее, позже: «Последняя половина 1846 г. была самая тяжелая не только из двух этих лет, но из всей жизни! Бедная жена худа, как скелет, и ее страданиям я помочь не в силах: против черных ее мыслей нет никакой противодействующей силы! Воля тут ничтожна, рассудок молчит». Что это была за болезнь у Елизаветы, сведений не осталось, но она страдала. Каждый день их дом посещали врачи и пробовали все новые методы лечения или же рекомендовали курорты – Эмс, Берн, Баден-Баден. О болезни жены писал Жуковский и доктору Зейдлицу: «У меня плохо. Жена жестоко страдает нервами после болезни. Это так мучительно для меня, что иногда хотелось бы голову разбить о стену!»
В трудный период своего заболевания Елизавета вдруг стала выражать упорное желание перейти в католическую веру. Эта вероисповедание с ее таинственными обрядами стала казаться ей единственной целительницей для души и тела. Для православного Жуковского это представилось катастрофой. Несмотря на мягкость характера, он решительно воспротивился, поддержал его и тесть Рейтерн. Им удалось убедить Елизавету Алексеевну отказаться от своего намерения. Доктор Капп, лечивший Елизавету, посоветовал лечение в Эмсе с последующим отдыхом в Швейцарии. А об отъезде в холодную Россию он не позволял пока и думать.
В январе 1847 года заболели тифом Рейтерн, его младший сын и старшая дочь, выжили только мужчины. О состоянии своей жены Жуковский сообщал Гоголю: «Она почти ничем не может заниматься, и никто никакого развлечения ей дать не может. Чтение действует на ее нервы; разговор только о своей болезни». Тем не менее Жуковский продолжал писать, осенью были отданы в цензуру первая половина «Одиссеи» и «Рустем и Зораб», которые должны были войти в состав «Новых стихотворений».
Огорченный семейными обстоятельствами Жуковский писал в Россию: «Что же делать! У кого на руках семья, тот не имеет свободы жить как хочется. Он – невольник обстоятельств. Семейная жизнь есть лучшее наше сокровище, но это сокровище окупается дорогой ценой!» И оправдывает Елизавету Алексеевну перед родными, будто она препятствует его возвращению: «У вас есть мнение, что болезнь жены есть мечтательная, что она причудничает! Позволено ли делать такие замечания за 2 тысячи верст, не зная обстоятельств, не видав каковы были – не часы и не дни, а целые месяцы страданий. Она здесь просто страдательное лицо, не имеет никакого участия в том, что я решился остаться для пребывания ее в Швейцарии».