В Эмсе, еще до окончательного объяснения с Елизаветой, Жуковский написал письмо императору с просьбой об отставке в связи с женитьбой. Очевидно, он уже был уверен в положительном ответе от своей избранницы. Жуковский писал императору:

«Государь, я хочу испытать семейного счастья, хочу кончить свою одинокую, никому не присвоенную жизнь… На первых порах мне невозможно будет остаться в Петербурге: это лишит меня средства устроиться так, как должно; во-первых, не буду иметь на то способов материальных, ибо надобно будет всем заводиться с начала». Далее Жуковский просит освободить его от места «наставника при великом князе».

Двор уехал, а Жуковский остался и записывает в дневнике: «Накануне был вокруг меня двор, я был прикован ко всем его суетам (хотя и никогда не был им порабощен совершенно), и посреди всех этих сует чувствовал себя одиноким, хотя и был в тревожной толпе… И вдруг все это пропало как сон, все это уже позади меня, я один… я свободен, прошлая жизнь осыпалась с меня и лежит на моей дороге, как сухой лист вокруг дерева, воскресающего с весною».

Император отозвался на просьбу Жуковского, и поэт получил очень солидное обеспечение от царской семьи. Он писал об этом Елагиной 21 апреля 1841 года: «Милая Дуняша, писать мне к вам много нет никакой возможности; но в двух словах надобно сказать вам о том, что для меня решилось. Во-первых, чин тайного советника; это хорошо для внешнего света. Для внутреннего света, где всего лучше покойное настоящее и ясное завтра, сделано все, чего я желал: дана мне полная свобода с сохранением места при Наследнике; 10 000 жалования обращены в пенсию; оклад по месту 18 000 сохранен; все это с моим пенсионом даст мне 32 000 годового дохода; да еще Государь пожаловал 10 000 серебром на первое обзаведение – большего я и во сне не желал; могу теперь смело идти под венец рука в руку с моею – какое бы дать ей имя? Сами назовите ее. Сверх того и продажа имения идет весьма удачно. Я не думал продать его дороже 90 000, за 110 000, что вместе с моею арендою составит мне капитал в 130 000. Слава Царю небесному! Дай Бог пожить так, как Ему надобно. И да благословит он Царя земного». Затем последовало объяснение Жуковского с дочерью Рейтерна. Он сразу получил согласие, и Рейтерн с женой благословили «молодых». Жуковский с этой вестью вернулся в Петербург.

Новый, 1841 год Василий Андреевич встретил у Одоевского вместе с Михаилом Виельгорским, Крыловым, Плетневым и другими. А 3 января поехал в Москву к Елагиной. Он грустен, задумчив, ему тревожно. Отдавшись на волю судьбы, он увидел, что должен прощаться со всем тем, что есть вокруг памятного и родного; прощаться и спешить в новый неизведанный мир. Он смутно надеялся, что сможет что-то, присущее Маше, передать неведомой ему душе Елизаветы. Однако повторения или воспроизведения того, что произошло тогда, давно, в Мишенском, Муратове, Белёве, конечно, не может быть. И не должно быть. Но ведь недаром какая-то таинственная сила заставила детски-чистую душу Елизаветы потянуться к нему, к его душе. И слишком много было всякого, что могло угасить это неведомо отчего родившееся в ней чувство… И вот, ничего не поняв до конца и не успев обдумать, он – жених. И у него есть невеста! Но ничего и не надо обдумывать! Надо просто следовать воле провидения, идти туда, куда подталкивает его судьба.

Все в его планах на будущее изменилось. Раньше он мечтал заканчивать дни свои в имении Мейерсгоф, недалеко от Дерпта, вместе с Мойерами и Екатериной Афанасьевной, которых надеялся туда же перетянуть. Мечтал прожить свои последние годы недалеко от Машиной могилы и быть похороненным рядом с ней. Но теперь все кардинально изменилось. Мойер переехал в Бунино, рядом с Муратово, в родные края Жуковского. Екатерина Афанасьевна с внучками живет там же, с ними. Значит, Мейерсгоф им уже не интересен. Да и ему самому выпал неожиданный жребий создать семью, и теперь предстоит, хотя бы первое время, жить за границей.

Он продал имение Мейерсгоф другу и врачу Зейдлицу, а всю сумму, вырученную от продажи, 115 тысяч, разделил между детьми Светланы.

Цесаревич Александр Николаевич и Мария Александровна, 1840-е. Художник Э. Кайзер

16 апреля 1841 года его царственный ученик, Александр Николаевич, был обвенчан с принцессой Марией, дочерью великого герцога Гессен-Дармштадтского. Все прошло пышно и блистательно. Теперь наступил черед Жуковского…

Внутренне он не был спокоен. Елизавета прелестна, Рейтерны его обожают, предстоит тихая, нежная пристань. Наконец-то у него будет семья, о которой он так давно мечтал. И возможно, дети. Но предстоит и прощание с былым. А сделать это трудно, прошлому этому слишком много он отдал в свое время. Лучший, проникновенный биограф Жуковского Борис Зайцев считал, что ни в коем случае нельзя сравнить многолетнюю, как бы священную любовь поэта к Маше, нежность полуотеческую к Светлане с довольно-таки случайною встречей с Елизаветой. Тогда была молодость, первая острота чувств, теперь вечно надо оглядываться, что-то объяснять, как бы оправдываться в возрасте своем и друзьям ближайшим, как Зейдлиц, доказывать, что никак прошлому своему он не изменяет и ни от чего не отрекается. Зейдлиц, как и Мойер, остались до конца своих дней в «протасовской» линии, но никак Жуковского не порицали. Но во всей манере Зейдлица рассказывать о браке Жуковского в своих воспоминаниях чувствуется скрытая горечь. Лучше бы брака этого совсем не было.

Но Зейдлиц устраивал все для новой жизни Жуковского, во всем ему помогал. Он купил имение Мейерсгоф и приобрел к тому же ценную мебель из его роскошного петербургского жилища. Однако библиотека и картины остались на хранении в Мраморном Дворце, до переезда Жуковского в Германию.

В последний день перед отъездом за границу Жуковский обедал у Зейдлица. Остались воспоминания Зейдлица об этом грустном прощальном обеде. Друг отлично его накормил – даже угостил любимою его «крутой» гречневой кашей. Но Жуковский был невесел. Вокруг стоит его же собственная мебель, висят три дорогие картины, которые он решил не отдавать в Мраморный Дворец, то есть не везти в Германию.

Одна – портрет любимой Маши, две другие – виды могил: дерптской ее же, ливорнской – Светланы. Когда обед закончился, Жуковский задумчиво подошел к своему письменному столу. «Вот место, обожженное свечой, когда я писал пятую главу “Ундины”. Здесь я пролил чернила, именно оканчивая последние слова Леноры: “Терпи, терпи, хоть ноет грудь!”

В его глазах дрожали слезы. Вынув из бокового кармана бумагу, он сказал: “Вот, старый друг, подпиши здесь же, на этом месте, как свидетель моего заявления, что я обязываюсь крестить и воспитывать детей своих в лоне православной церкви. Детей моих! Странно!”

Пока Зейдлиц подписывал, он все смотрел на портрет Маши и виды могил. Вдруг заволновался.

– Нет, я с вами не расстанусь!

Встал, вынул их из рам и велел отнести вниз, в карету. А Зейдлицу подарил собственный портрет, написанный в Риме в 1833 году. Подпись под ним поставил: “Для сердца прошедшее вечно”».

Венчание Василия Жуковского с Елизаветой Рейтерн произошло 21 мая 1841 года в посольской русской церкви Штутгарта. Повторно проведено и в лютеранской церкви.

Сообща со старыми Рейтернами новобрачные наняли дом на окраине Дюссельдорфа, поселились все вместе, просторно: двенадцать комнат. Обустроил Жуковский свою новую жизнь достойно, он умел создавать вокруг себя красоту и порядок. Друзьям писал: «Положение дома моего весьма уединённое. Он вне всякого городского шума… Я убрал этот домишко так удобно, что не могу желать себе приятнейшего жилища: в нем есть картинная галерея, есть музеум скульптуры и даже портик, под которым можно, не выходя из дома, обедать на воздухе. В саду есть пространная беседка…»

Дом В. А. Жуковского в Дюссельдорфе. Старинная гравюра

Жуковский создал серию картин, изображающих его семейный дом. Они оставляют впечатление света и чистоты. Окружающая природа как будто входит в этот дом, он с нею связан.

В заключительной полосе жизни как будто все мечты поэта совершились. Раньше были томления и терзания, разлуки, невозможности. Теперь, наконец, настало время исполнения желаний. Жуковский всегда мечтал о дружной семье, и у супругов один за другим родилось двое детей – дочь Саша в 1842 году и сын Павел в 1845 году.

В индийской повести «Наль и Дамаянти» (1843 г.) Жуковский пишет о своей настоящей жизни и вспоминает о «двух родных, земной судьбиной разрозненных могилах» в незабвенном прошлом:

Та же ли это любовь, что к Маше? У романтиков повторение случалось, и они в такое верили: любимая умирает, появляется другая, но таинственным образом все та же, первая… Однако у Жуковского, конечно, все иначе, Маша есть Маша, она неповторима, никогда Елизаветой ей не быть. Болезненные ухищрения эти ему чужды. Но Жуковский искренне верил, что Провидение каким-то образом решило вознаградить его за многие годы безнадежной любви, борьбы и страдания. И все свои силы отдавал ради построения и укрепления этой семьи.