Вернувшись в Петербург из заграничного вояжа, Жуковский полностью погрузился в петербургскую жизнь. Он посещал Дашкова, Вяземского, бывал и на музыкальных вечерах у Виельгорских. Живет он теперь уже не в Шепелевском дворце (ему не хотелось больше подыматься на высоту четвертого этажа), а в доме доктора Фольборта на Невском проспекте – против Малой Морской, во втором этаже.

10 августа в Петербург приехал Мойер, и уже 11‑го Жуковский обедал у Дюме с ним и Рейтерном. 17 августа Жуковский и Мойер выехали в Москву. Жуковский спешил на Бородинский праздник. Этот праздник был посвящен открытию монумента, воздвигнутого на поле сражения. А так как цесаревич был владельцем знаменитого села Бородина, то он был назначен командовать на параде сводным полком.

Присутствуя на маневрах стопятидесятитысячного войска, Жуковский заново вспоминал события 1812 года: «Накануне сражения все было спокойно: раздавались одни ружейные выстрелы, которых беспрестанный звук можно было сравнить со стуком топоров, рубящих в лесу деревья. Солнце село прекрасно, вечер наступил безоблачный и холодный… Тишина, которая тогда воцарилась повсюду, неизобразима… И с первым просветом дня грянула русская пушка, которая вдруг пробудила повсеместное сражение… Мы стояли в кустах на левом фланге, на который напирал неприятель; ядра невидимо откуда к нам прилетали; все вокруг нас страшно гремело, огромные клубы дыма поднимались на всем полукружии горизонта… Во все продолжение боя нас мало-помалу отодвигали назад… Вдали царствовал мрак, все покрыто было густым туманом осевшего дыма, и огни биваков неприятельских горели в этом тумане тусклым огнем, как огромные раскаленные ядра. Но мы недолго остались на месте: армия тронулась и в глубоком молчании пошла к Москве, покрытая темною ночью. Во что мои глаза видели здесь за 27 лет».

Как будто все шло своим чередом в жизни Жуковского, однако, как оказалось, провидение преследовало определенную цель и подталкивало его в определенном направлении. Все последующее, что случилось с цесаревичем и с ним самим в личном плане, Жуковский относил к делу высшего Промысла, Божьей воле. Он не раз упоминал об этом в своих дневниках и письмах. Надо сказать, что Жуковский всегда верил в силу провидения и еще в 1815 году писал Саше Протасовой: «Это все может быть хорошим дополнением к тому, что ты мне написала в альбом, моя Саша. Мы думаем одно, хотя разными словами высказываемся. То, что здесь написано, я написал для себя гораздо прежде, чем прочитал твое: Wiinsche nicht mit Leidenschaft (He вкладывай в желание страсть. – Нем.). Желать что-нибудь страстно значит мешаться в дело Провидения; рваться за будущим вслед за надеждою и забывать настоящее. Mettons a la place de l’Esperance Irompeuse la Providence, qui ne trompe pas. alors lout devient consequent dans la vie. On sait d’avance le mot de I’enigme. Ce mot n’est autre chose que: meriter (Поставим на место обманчивой Надежды Провидение, которое не обманывает, и тогда все в нашей жизни станет вытекать одно из другого. Слово разгадки известно заранее. Это слово одно: быть достойным. – Фр.).

Так случилось, что во время зарубежной поездки не только наследник, Александр Николаевич, познакомился в Дармштадте с дочерью великого герцога Людвига II Гессенского принцессой Марией, но и Жуковский почти одновременно попал к Рейтерну, в замок Виллингсгаузен, где встретил расцветшую и преобразившуюся его дочь Елизавету. Эта девушка образованна и скромна, воспитана в семье строгой и религиозной: мать ее принадлежит к католическим кругам. Отец, благодаря Жуковскому, стал живописцем при Русском Дворе и теперь получает солидное жалование. Семья эта Жуковского чтит и очень ему благодарна за помощь.

Жуковский недолго пробыл в замке, всего два дня. Вечера они проводили по-семейному – Елизавета с каким-нибудь рукоделием, а Жуковский что-нибудь рассказывал. Разные истории в его изложении были чрезвычайно увлекательны, Елизавета слушала с восхищением.

«И всякий раз, когда ее глаза поднимались на меня от работы (которую она держала на руках), то в этих глазах был взгляд невыразимый, который прямо вливался мне в глубину души, и я бы изъяснил этот взгляд в пользу своего счастья, и он бы тут же решил мою судьбу, если бы только мне можно было позволить себе такого рода надежды», – писал Жуковский. Девушка ему нравилась, но его смущала разница в возрасте: ему – пятьдесят шесть лет, а Елизавете всего 18, он почти втрое старше ее. И потому он не давал дальнейшего хода своим мыслям, и Елизавета осталась для него лишь прекрасным воспоминанием.

Елизавета Рейтерн. Гравюра XIX в.

Через несколько дней, в свите наследника, он садился на пароход в Штеттине, возвращаясь в Петербург. Туда же ехал по делам и Рейтерн, которого Жуковский называл «мой Безрукий». Спустя некоторое время, в Петергофе, воспоминание о Елизавете дало о себе знать. Во время прогулки Жуковский напомнил «Безрукому» о вечере в Виллингсгаузене и о его дочери. И о том, что, как ему кажется, он мог бы быть счастлив с ней.

Тогда этот разговор ничего не значил и ничем не закончился. Жуковский продолжал выполнять свою миссию при дворе и должен был наблюдать за учением младших великих князей. Кроме того, он был занят устройством своего «Мейерсгофского приюта», куда собирался переселиться в будущем.

Однако все устраивалось как будто по мановению палочки невидимого дирижера. Весной того же года Жуковского снова посылают в Германию вместе с наследником, брак которого с принцессой Марией уже решен. Жуковский должен обучать принцессу Марию русскому языку. События так подстраиваются, что всегда приводят ко встречам с Елизаветой: то это болезнь отца ее, то заболевает король прусский, и наследник уезжает к нему в Берлин, а ученица Жуковского в Мюнхен, и ему нечего в Дармштадте делать, и он собирается в Дюссельдорф к Рейтернам.

«Безрукий» провожает Жуковского на пароход в Россию и вдруг говорит, что брак поэта с его дочерью очень даже возможен. Оказывается, Елизавета чувствует к Жуковскому расположение, и уже давно. Жуковский удивлен и обрадован. Но он тут же поставил непременное условие: ни отец, ни мать не должны говорить об этом с дочерью. Все надо предоставить провидению, пусть сердце ее подскажет правильное решение.

Теперь оставалось только самому объясниться с Елизаветой. Получив разрешение от государя остаться за границей еще на два месяца, Жуковский отправился в Дюссельдорф. Он находился там уже два месяца и все никак не решался поговорить с девушкой. Но вот на прогулке Рейтерн сказал ему, что медлить нечего: вчера после ужина Елизавета кинулась матери на шею и призналась ей в любви к Жуковскому.

Вернулись домой, и Жуковский обратился к девушке:

– Елизавета, дорогая, принесите мне в кабинет вашу чернильницу и перо.

Через несколько минут она вошла в комнату, робко поставила чернильницу, положила перо. И собиралась уже уходить. Жуковский стоял у стола. В руках его были небольшие часы. Голосом, слегка глухим от волнения, сказал:

– Подождите, Елизавета, подойдите… Позвольте подарить вам эти часы. Но часы обозначают время, а время есть жизнь. С этими часами я предлагаю вам всю свою жизнь. Принимаете ли вы ее? Не отвечайте мне сейчас же, подумайте хорошенько, но ни с кем не советуйтесь. Отец ваш и мать знают все, но совета они не дадут.

Ответ ее был краткий, незамедлительный:

– Мне не о чем раздумывать. – И кинулась ему на шею.