В путешествие по Европе Александр Николаевич со свитой отправились 2 мая 1838 года. До 24 мая великий князь находился в Берлине. Здесь Жуковский опять попал в суету визитов, приемов, балов и парадов. Его светская жизнь не занимала, и он старался улучить всякую минуту, чтобы пообщаться с интересными ему людьми: побывал у скульптора Рауха, художника Крюгера, который литографировал его портрет. Позднее этот портрет продавался в Петербурге в книжной лавке Смирдина. 21 мая приехал в Берлин Вяземский и рассказал, что пароход, на котором он плыл из Петербурга, сгорел в море, в виду немецких берегов. Почти все пассажиры спаслись, но пережили очень тяжелые моменты. На пароходе этом были жена Ф. И. Тютчева с детьми, молодой Иван Тургенев. Несмотря на это, 27 мая Жуковский и сам отплыл на пароходе, «набитом как бочонок с сельдями» высокопоставленными лицами, сопровождавшими великого князя в Швецию.
30‑го Жуковский осматривал Стокгольм. Дневник его очень краток. «Я веду журнал, – пишет он, – то есть записываю для бедной моей памяти то, что каждый день случится, в немногих словах, как ни попало, карандашом, пером, полными фразами или только знаками». Со времени путешествия по Швеции Жуковский, числясь при особе великого князя, часто путешествует один, соблюдая лишь заданный маршрут и присоединяясь к свите там, где этого избежать было невозможно. Он стал в какой-то мере пренебрегать своими обязанностями наставника. Настолько, что даже друзья упрекали его в этом, например, Александр Тургенев в письме к Вяземскому: «Нельзя не огорчаться на него… что он не исполнил святой, неотклонимой от него обязанности, для коей приставили его к наследнику… У него должна была быть одна мысль: заронить искры, пробуждать чувства, обращать, отвращать от балов и парадов… Заговаривать о важном, хотя бы и не слушали его, не отвечали ему…» Но Жуковский считал, что его миссия воспитателя в основном выполнена.
Великий князь не был в претензии на то, что ему не мешают показать себя в европейских дворцах, покрасоваться на парадах, напротив. Недовольный Жуковский пишет, что половина времени князя «жалким образом» тратится на «церемониальные визиты, длинные и нездоровые обеды, душные балы и разные радости этикета». Он забывает о разнице в возрасте и в положении. «Мне не дано никакого особенного поручения, – признается он, – и я имею более досуга для занятий путешественника».
С. П. Шевырев. Старинная гравюра
После кратковременного пребывания в Швеции они прибыли в Копенгаген, а 22 июня через Геттинген, Кассель и Марбург во Франкфурт-на-Майне.
В Германии наследник заболевает. Ему назначено лечение в Эмсе. Они туда едут. Там 26 июля Жуковский встретил известного литератора и славянофила С. П. Шевырева. Они вместе совершали прогулки по горам; Жуковский много рисовал. От Эмса недалеко Дюссельдорф, в Дюссельдорфе же живет старый приятель Жуковского – Рейтерн. Он к нему отправляется, застает «в кругу семьи». А семья оказалась уже немалая: к прежним детям прибавилось еще трое. Старшие дочери, Елизавета и Мия, «расцвели, как чистые розы». В Веве знал он Елизавету ребенком, теперь это восемнадцатилетняя светловолосая девушка «лорелейского» типа, мечтательная и нервная, – поэзия, чистота, скромность… Он отдохнул у них несколько дней, а потом опять в дорогу: сопровождать великого князя.
25 августа въехал Жуковский в ворота Веймара. «Мысли о Гёте и Шиллере дают особенную прелесть этим местам», – записал он в дневнике. Несколько раз в течение недели посетил он дом Гёте, побывал на его могиле. На душе у поэта во время этого заграничного путешествия было невесело. «Камоэнс» Гальма пришелся под настроение. Им он и занялся, выражая свое в чужом, добавляя и убавляя по собственному сердцу.
4 сентября снова в путь. Замелькали немецкие, а потом австрийские города, где путешественники осматривали музеи, галереи, всевозможные достопримечательности: Нюрнберг, Регенсбург, Мюнхен, Инсбрук… Инсбрук – уже за Альпами. Впереди лежала Италия.
Миновали Верону, Брешию, Бергамо… 1 октября остановились в городке Комо на живописном и уже знакомом Жуковскому озере. Здесь Жуковский получил письмо из Турина от Тютчева: «Некогда, милостивый государь, я пользовался вашею благосклонностью. И в последнее время, я знаю через князя Вяземского и других ваших петербургских друзей, вы не раз отзывались обо мне с участием… Вы известились, может быть, о моем несчастии, о моей потере? И та, которой нет… сколько раз по возвращении своем из Петербурга и рассказывая мне про свою тамошнюю жизнь, упоминала она мне про вас… Вот почему, не будучи ни суевером, ни сумасбродом, я от свидания с вами жду некоторого облегчения… Вы недаром для меня перешли Альпы… Вы принесли с собою то, что после нее я более всего любил в мире: отечество и поэзию… Не вы ли сказали где-то: в жизни много прекрасного и кроме счастья. В этом слове есть целая религия, целое откровение… Но ужасно, несказанно ужасно для бедного человеческого сердца отречься навсегда от счастья. Простите. Вера моя не обманет меня. Я увижусь с вами».
Тютчев приехал в Комо. Они с Жуковским катались по озеру на пароходе. 19 октября Жуковский записал: «Глядя на север озера, он сказал: “За этими горами Германия”. Он горюет о жене, которая умерла мученическою смертию, а говорят, что он влюблен в Мюнхене». Жена Тютчева была на том самом пароходе, который сгорел в мае у берегов Пруссии, – она простудилась и, так и не оправившись, 9 сентября 1838 года скончалась. В одну ночь у ее гроба Тютчев поседел. Он думал, что не переживет этой ночи. Однако он действительно был «влюблен в Мюнхене», и эта любовь – его вторая жена, Эрнестина Дернберг, которой он писал, что «не будь ее» в то страшное для него время, – он бы не вынес страдания…
Ф. И. Тютчев. Художник И. Рехберг
Жуковский молча выслушивал печальные излияния Тютчева, но его собственная душа страдала другим – ей родным страданием, – милое, единственное на свете лицо Маши стояло перед ним так, как будто никогда не исчезало. «Как можно думать, что Маши – нет? Она была… И я иду, хотя и долгим путем, но иду к ней!» – думал Жуковский. Отчаяния он не допускал – оно не глубоко. Излияний о своем всегдашнем горе – о своей разлуке – Жуковский вообще не представлял себе. Но он Тютчеву сочувствовал, он видел его слезы… Хотя и не до конца его понимал.
Они со свитой поехали в Милан. Здесь в честь наследника устраивали парады, продолжавшиеся семь дней подряд. Затем Тютчев вернулся к службе в Турин, а Жуковский со двором – в Венецию. Он писал в дневнике из Венеции, «прелестной, чудной всем тем, что в ней есть, и еще более тем, что в ней было. Но прелесть ее существует для меня еще более в воображении, ибо во все почти время нашего здесь пребывания была пасмурная, дождливая погода; мы даже видели снег».
Жуковский чувствует себя неважно. Годы, некоторая усталость, меланхолия владеют им. 4 ноября он пишет слепому поэту Козлову: «Подумай, откуда пишу к тебе. Из Венеции! При этом имени перед закрытыми глазами твоими являются Тасс, Бейрон и тысячи гигантских и поэтических теней прошедшего. Я живу на берегу Большого канала; в тех горницах, которые занимал император Александр. Есть у меня угольная горница; окна, как везде в Италии, до полу и с балконами. Выйду на один балкон, передо мною широкий канал и что-то очень похожее на вид из окон Зимнего дворца, на Биржу и Адмиралтейство: такое же широкое пространство вод; вместо Биржи церковь San-Giorgio Maggiore, а вместо церкви Петра и Павла великолепная церковь Maria della Salute, монумент избавления Венеции от моровой язвы. Выйду на другой балкон – тут уж зрелище единственное. Перед самым окном моим возвышается и заслоняет его огромная гранитная колонна с св. Федором на капители и рядом с нею другая, с крылатым львом св. Марка: обе – памятник осады Тиры и крестовых походов… Возвышается ряд великолепных зданий, которые все до одного суть надгробный мавзолей прошедшего. Но они печальнее надгробного памятника. Могила не пуста: она бережет нечто ей отданное навеки и навеки ей принадлежащее; а великолепное здание, преданное разрушению, разительно выражает отсутствие прежнего великого или прекрасного».
Вокруг великолепные дворцы – творения Сансовино, Ломбарди и Палладио – блистают на солнце остатками разбитых стекол и давно нечищенным мрамором колонн. Трубы, балконы, карнизы – все рушится, осыпается… Во всем видны следы запустения…
Поздно вечером 4 декабря 1838 года Александр Николаевич со свитой прибыли в Рим и разместились в доме русского посольства на Via Bocca di Leone, 78. А Жуковский остановился в гостинице «Франц» и сразу же послал записку к Гоголю, приглашая его прийти на другой день. «Да будет благословен и тот кучер, который принес мне вашу записку, и дорога, по которой ходил он… Сохрани вас небесные силы! бегу обнять вас», – отвечал Гоголь. Он явился к Жуковскому с Шевыревым, и они втроем пустились в город. Встретившись с друзьями, Жуковский воспрял духом. «Жуковский настолько влюблен в Рим, что ему от этого двадцать лет или того меньше, если такое возможно, – пишет Долли Фикельмон из Рима Вяземскому в эти дни. – Он ходит туда и сюда, он в постоянном восхищении, никогда не устает и забывает обо всем».
В кафе Греко и в ресторанчике Лепре Жуковский нашел многих своих знакомых немецких и русских художников. В последующие дни он часто заходил в мастерские Иванова, Бруни, Живаго, Никитина, Маркова, Габерцетеля, Иордана. Однажды он обошел все мастерские вместе с великим князем Александром, который сделал ряд заказов. Жуковский понимал, как важно это было для художников, поддерживало их духовно и материально.
С 18 по 25 декабря Жуковский и Гоголь были почти неразлучны. Они рисовали у Колизея, на Форуме, на вилле Мильс, сидя на обломках, обросших зеленью, рядом паслись козы, играли мальчишки. Гоголя удивляло в Жуковском уменье, быстрота, с которой он действовал. «Он в одну минуту рисует их («лучшие виды Рима») по десяткам, и чрезвычайно верно и хорошо».
Гоголь теперь уже не тот «малоросс» тридцатых годов, которого когда-то встретил Жуковский в Царском Селе. Теперь за ним и «Миргород», и «Тарас Бульба», и «Ревизор». И огромная российская слава. В Риме пишет он свой следующий шедевр – «Мертвые души». А для Жуковского он все тот же родной, близкий Гоголек, которого год назад он вызволил из денежных затруднений. Январь 1839 года в Риме был их месяцем преклонения перед вечным городом, Римом.
Вот воспоминания Гоголя: «Рим, прекрасный Рим! Я начинаю теперь вновь чтение Рима, и Боже! Сколько нового для меня… Это чтение теперь имеет двойное наслаждение, оттого что у меня теперь прекрасный товарищ. Мы ездим каждый день с Жуковским, который весь влюбился в него и который, увы, через два дня должен уже оставить его. Пусто мне сделается без него! Это был какой-то небесный посланник ко мне…»
Н. В. Гоголь в Риме. На террасе виллы З. Волконской. Рисунок В. А. Жуковского
В обратный путь наследник со свитою двинулись 1 февраля. Жуковский писал: «Мы бросили весну за Альпами и скачем от нее без памяти на север». Проехали через Тоскану вдоль Тирренского побережья и вскоре прибыли во владения Сардинского короля. Утром 5 февраля «отцы Генуи» и выстроенный по приказу губернатора гарнизон торжественно встретили наследника русского престола у восточных ворот города. 6 февраля великий князь выехал из Генуи в Турин через Алессандрию. В середине следующего дня он торжественно въехал в столицу Сардинского королевства и остановился в «Hôtel de l’Europe».10 февраля Александр покинул Турин, и путешественники отправились снова в Германию. Здесь начался смотр невест. Но поначалу Александра совершенно не привлекали девушки, которых ему представляли. Его сестра Ольга Николаевна Романова писала в своих воспоминаниях: «Здесь я должна рассказать немного о Саше и его поездке по Германии, где он посетил Мюнхен, Штутгарт и Карлсруэ. Там, в Карлсруэ, была принцесса, подходившая ему по возрасту, которая могла бы стать его невестой. Она сидела за столом рядом с ним, и ему предоставили возможность разговаривать с ней долго и подробно. О чем же говорила она? О Гёте и о Шиллере, пока Саша, совершенно обескураженный, не отказался от этого разговора. Было взаимное разочарование, и Саша уехал». Но в апреле 1839 года Александр встретил свою будущую жену. Встреча с великим герцогом Гессен-Дармштадтским Людвигом II в официальной программе не значилась, и наследник, утомленный переездами, попытался ее избежать. Но потом все-таки согласился на приглашение посетить театр. Там он познакомился с дочерью герцога – Марией, – которой было тогда всего 15 лет. Девушка не входила в список потенциальных невест наследника, но поразила Александра своей красотой, грацией и отсутствием жеманности. После представления он принял приглашение к ужину. В итоге, вместо нескольких часов, он провел в доме герцога два дня. Уезжал Александр с твердым намерением жениться на этой девушке. На этом европейское турне еще не закончилось. Предстояло посетить Англию с протокольным визитом на торжества по случаю 20‑летия юной королевы Виктории. Туда и отплыли в начале мая. Жуковский записал «Проснулся уже в устье Темзы». Вскоре он оказался, по его словам, в «огромной бездне, которая называется – Лондон». Наследник полагал, что это будет весьма скучное, но необходимое дипломатическое светское мероприятие. Он собирался провести в Лондоне не более полутора недель. Личная аудиенция королевы Виктории и великого князя была назначена на 4 мая 1839 года. В назначенное время цесаревич и его спутники приехали в Букингемской дворец. Увидев Александра, Виктория была поражена его обхождением и статью и отметила в своем дневнике: «Высокий рост, изящная комплекция, голубые глаза, короткий нос и красивый рот с милой улыбкой, чрезвычайно приятный собеседник, добродушный, естественный и веселый». В общем, Александр очень понравился юной Виктории. Правда, наследник русского престола не был в таком же восторге, как королева. Он напишет потом: «Очень мала ростом, талия нехороша, лицом же дурна, но мило разговаривает». Однако вскоре он свое мнение изменил на более положительное: его приближенный Семен Юрьевич отметил, что Виктория тоже понравилась юноше, между ними есть симпатия. Однако Юрьевич посоветовал не горячиться и понять, что этот союз скрепить никак не получится, как бы молодые люди не хотели. Просто потому, что Александру пришлось бы в этом случае отказаться от российской короны и становиться королем Англии. Равноценный по политической значимости кандидат ни той, ни другой стороне был не желателен. Королева Виктория устроила Александру поистине великолепный прием: ужин в Букингемском дворце, оперное представление, проживание в Виндзорском замке, банкет, данный в его честь в Лондонской Таверне, военный парад в парке Сент-Джеймс, визит в Тауэр, посещение доков и ипподромов в Эпсоме и д’Эскоте, вручение диплома доктора права Оксфордского университета. Александр Николаевич с удовольствием провел в английской столице почти месяц, отправившись в обратный путь 30 мая 1839 года. Но он не чувствовал себя настолько увлеченным, чтобы посвататься. Вернувшись в Гаагу, великий князь поехал в Дюссельдорф, а Жуковский во Франкфурт-на-Майне, где встретил Александра Тургенева и Рейтерна. Отсюда Жуковский вместе с Рейтерном поехал в Виллингсгаузен. В день прибытия сюда, 7 июня, он записал в дневнике: «Обед под старыми деревьями. Ввечеру музыка. Чудный вечер». 8‑го: «Рисованье. Елизавета. Завтрак под деревом… Музыка… Бетховен и Мендельсон». Жуковский собирался отсюда в Россию, вместе с ним должен был ехать и Рейтерн. 23 июня 1839 года путешественники вернулись в Петербург. Еще находясь в поездке, Александр написал своим родителям письмо с просьбой о разрешении на брак с Марией Гессенской. Император с императрицей не ожидали такого выбора их сына. Мария была их сыну не ровней. Ходили слухи, будто она незаконнорожденная. В обществе считали, что настоящим отцом Марии является не великий князь Людвиг II, а барон Гранси, известный маршал, с которым великая княгиня Вильгельмина будто бы состояла в связи. Но Николай все-таки согласился на этот союз. Александра Федоровна же еще долго отказывалась благословлять брак сына. Но Александр был настроен решительно, он написал матери, Александре Федоровне: «Я люблю ее, и я скорее откажусь от трона, чем от нее. Я женюсь только на ней, вот мое решение!» После уговоров Александра и Николая I императрица сама отправилась в Дармштадт, чтобы познакомиться с Марией, чего еще никогда не было при династии Романовых. Согласие на брак с ее стороны было получено.
Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария Гессенская и Прирейнская. Старинная гравюра