Странной и загадочной была личность и судьба императора Александра I. В 1801 году его отец Павел был убит в результате дворцового заговора, и престол достался Александру. Заговорщики-убийцы в своих воспоминаниях указывали, что Александр все знал и одобрял их действия.

В юности Александр Павлович – высокий, стройный, красивый молодой человек с белокурыми волосами и голубыми глазами – был властителем сердец. Последователь революционно настроенного Лагарпа считал себя «счастливой случайностью» на престоле царей и с сожалением говорил о «состоянии варварства, в котором находилась страна из-за крепостного строя», однако довольно скоро вошёл во вкус самодержавного правления. Как писал князь Чарторыйский: «Он был готов согласиться, что все могут быть свободны, если они свободно делали то, что он хотел».

Аристократ и либерал, одновременно скрытный и откровенный, Александр казался своим современникам тайной, которую каждый разгадывает по своему представлению. Наполеон называл его «изобретательным византийцем», актёром, который способен играть любую заметную роль. По мнению Меттерниха, Александр I был умным и проницательным человеком, но «лишённым глубины». Он достаточно быстро и горячо увлекался различными идеями, но также легко менял свои увлечения. С детства Александр привык делать то, что нравилось и бабушке, Екатерине, и отцу, Павлу, в характерах которых было мало общего, по-видимому, это стало причиной двойственности его натуры. «К противочувствиям привычен, в лице жизни арлекин», – писал о нём Александр Пушкин.

Петр Вяземский вспоминал об Александре I:

В 1793 году бабушка Екатерина II женила 16‑летнего внука на немецкой принцессе, получившей в крещении имя Елизаветы Алексеевны. В браке родились две дочери, которые умерли в младенчестве. Больше законных детей у Александра не было. Отсутствие наследника престола тяготило императора, полагавшего, что так Бог наказывает его за грех отцеубийства. Отношения Александра с супругой были весьма прохладными. Он в течение многих лет практически открыто состоял в любовных связях с другими женщинами.

Победа над Наполеоном, безграничная мощь, слава, восторг России и Европы, небывалые лавры – и отравляющая душевная горечь, разочарование во всем, мрак. Много в нем было противоречивого: религия, тоска по запредельному, путешествие на Валаам, а рядом Аракчеев с военными поселениями, шпицрутены, Магницкий, Фотин, отставка Голицына… Сама религия уже не утешала, или утешала недостаточно.

Портрет Александра I. Неизвестный художник

Умер император Александр Павлович неожиданно для всех 19 ноября 1825 года в Таганроге в возрасте 47 лет. А. Пушкин написал эпитафию: «Всю жизнь свою провёл в дороге, простыл и умер в Таганроге». Вскоре, в 1830–1840‑х годах, появилась легенда, что Александр, измученный угрызениями совести (как соучастник убийства своего отца), инсценировал свою смерть вдалеке от столицы и начал скитальческую, отшельническую жизнь под именем старца Федора Кузьмича (умер 20 января 1864 года в Томске). Эта легенда появилась уже при жизни сибирского старца и получила широкое распространение во второй половине XIX века В наше время была проведена графологическая экспертиза почерков Александра I и старца, которая подтвердила их идентичность. Похожая история произошла и с супругой Александра императрицей Елизаветой Алексеевной, умершей вслед за мужем в 1826 году. Её стали отождествлять с затворницей Сыркова монастыря Верой Молчальницей, появившейся впервые в 1834 году в окрестностях Тихвина.

Императорская семья бурно переживала случившееся. Его мать Мария Федоровна лежала в обмороке, ученица Жуковского Александра Федоровна (жена Николая) на коленях перед ней, в слезах: «Maman, calmez-vous…» («Мама, успокойтесь…» – фр.). Гигант-красавец, младший брат Николай дрожащими губами присягал на кресте и Евангелии наследнику Константину. Однако Константин от престола отказался и в своем отказе упорствовал.

Смерть Александра произошла так неожиданно, что ни Константин, ни Николай к царствованию подготовлены не были. Но Николай подходил к сложившимся обстоятельствам серьезно и ответственно. К скипетру он относился мистически. Принятие царства считал крестом, великим, но и тягостным. Долго убеждал Константина взять бразды правления, но когда выхода не оказалось, непоколебимо принял власть.

Вся ответственность легла теперь на могучие плечи Николая Павловича. Из всех трех братьев наименее походил он на отца – ничто от внешности Павла I ему не передано. Здоровье, сила, крепость, красота… Темперамент огромный, но и великая выдержка. Велика и сила глаз – прекрасных по рисунку, но иногда страшных. Глаз его все боялись впоследствии – от сановников до скромного Жуковского.

С первого же дня путь его оказался чрезвычайно трудным. Много спокойнее и проще было бы командовать с титулом Великого князя каким-нибудь Гвардейским корпусом, чем отстаивать на Сенатской площади православную страну, самодержавие, жизнь – и свою, да и семьи. Но он не отступил, взялся и проявил себя достойно! Личным мужеством и таинственным ореолом власти действовал на толпу. В эти дни все убедились, что перед ними настоящий царь.

«Какой день был для нас 14‑го числа! – писал Жуковский 16 декабря Тургеневу. – В этот день все было на краю погибели… В 10 часов утра я приехал во дворец. Видел новую императрицу и императора. Присягнул в дворцовой церкви… Булгаков сказывает мне о том, что он сам видел: толпа солдат на Исаакиевской площади, и все кричат: ура, Константин! – и около них бездна народа. Они прислонились спиною к Сенату, выстроились, зарядили ружья и решительно отреклись от присяги Николаю. В их толпе офицеры в разных мундирах и множество людей вооруженных во фраках… Вообрази беспокойство! Быть во дворце и не иметь возможности выйти – я был в мундире и в башмаках – и ждать развязки! Тут начали приходить со всех сторон разные слухи.

“Часть Московского полка взбунтовалась в казармах; они отняли знамя; Фридрихс, начальник полка, ранен, Фридрихс убит… Шеншин тяжко ранен… Милорадович убит… Император повел сам батальон гвардии… Послали за другими полками. Послали за артиллериею. Бунтовщики отстреливаются. Их окружают. Их щадят; хотят склонить убеждением. Народ волнуется, часть народа на стороне бунтовщиков”. Вот что со всех сторон шептали, не имея ни об чем верных известий…

Я бродил из залы в залу, слушал вести и ни одной не верил. Иду в горницу графини Ливен, из окон которой видна была густая, черная толпа народу, которая казалась подвижною тучею в темноте начинающейся ночи. Вдруг над нею несколько молний, одна за другою. Начали стрелять пушки. Мы угадали это по блеску. Шесть или восемь раз сверкнула молния; выстрелов было не слышно; и все опять потемнело… Наконец пришло известие. Пушечные картечи все решили! С нескольких выстрелов бунтовщики разбежались, и кавалерия их преследует…»

«Удивительное, бесцельное зверство» – так представлял себе декабрьское восстание Жуковский.

Вот что произошло в Петербурге согласно описанию ведущих петербургских газет, вышедших уже на следующий день:

«Вчерашний день будет, без сомнения, эпохой в истории России. В оный жители столицы узнали с чувством радости и надежды, что государь император Николай Павлович воспринимает венец своих предков, принадлежащий ему, и вследствие торжественного, совершенно произвольного отречения государя цесаревича Константина Павловича, и по назначению в Бозе почивающего императора Александра, и в силу коренных законов империи о наследии престола. Но провидению было угодно сей столь вожделенный день ознаменовать для нас и печальным происшествием, которое внезапно, но лишь на несколько часов, возмутило спокойствие в некоторых частях города. Вскоре после издания высочайшего манифеста о вступлении его императорского величества на престол Государственный совет, Правительствующий сенат и Святейший синод присягали в верности монарху: в течение утра должны были дать присягу все полки лейб-гвардии. В половине двенадцатого часа командующий Гвардейским корпусом и начальник Гвардейского штаба донесли его величеству, что присяга учинена полками Конногвардейским, Кавалергардским, Преображенским, Семеновским, Павловским Гренадерским, Гвардейским, егерским, Финляндским и Саперным баталионом.

О прочих полках не было еще известия; по сему причиною полагали отдаленность их казарм от дворца. В двенадцать часов узнали, что четыре офицера гвардейской конной артиллерии, оказавшие сопротивление, взяты под стражу, но что прочие как офицеры, так и нижние чины Гвардейского артиллерийского корпуса присягали с отменным и единодушным усердием. Уже в исходе первого часа дошло до сведения его величества, что часть Московского полка (как сказывали от трехсот до четырехсот человек), выступив из своих казарм с распущенными знаменами и провозглашая императором великого князя Константина Павловича, идет на Сенатскую площадь. Толпы народа сбегались к сей площади и пред дворцом. Государь император вышел из дворца без свиты, явился один народу и был встречен изъявлениями благоговения и любви: отовсюду раздавались усердные восклицания. Между тем две возмутившиеся роты Московского полка не смирялись. Они построились в батальон-карре пред Сенатом; ими начальствовали семь или восемь обер-офицеров, к коим присоединилось несколько человек гнусного вида во фраках. Небольшие толпы черни окружали их и кричали: ура!

Необходимость противопоставить им достаточное число верных войск была очевидна. Государь император дал повеление вывести один батальон Преображенского полка и, предводительствуя оным, приблизился к месту, где были собраны бунтующие, но с твердым намерением не употреблять силы, пока будет хоть малейшая вероятность кротостью и увещанием образумить ослепленных мятежников. К ним подъехал санкт-петербургский военный генерал-губернатор граф Милорадович в надежде, что его слова возвратят их к чувству обязанности, но в ту самую минуту стоявший возле него человек во фраке выстрелил по нем из пистолета и смертельно ранил сего верного и отличного военачальника. Он умер нынешнею ночью. Сие злодеяние ни в чем не изменило намерений его императорского величества. Твердость и милость равномерно оказывались в сделанных несколько раз по его повелению увещаниях возмутившимся. Государь призывал их к долгу и смирению, но не внимая никаким условиям, не скрывая от них, что и за самою скорою покорностью долженствует необходимо и во всяком случае последовать примерное наказание зачинщиков мятежа.

Между тем его величество дал приказание бывший в карауле у дворца полк Финляндский егерский усилить Саперным батальоном, а полкам Кавалергардскому, Конногвардейскому, Павловскому гренадерскому и лейб-гвардии Артиллерийской первой бригаде явиться к нему. Все сии войска ревностно просили дозволения одним ударом уничтожить бунт мятежников. К сим последним присоединилось несколько человек из лейб-гренадерского полка и Гвардейского морского экипажа; но с другой стороны, великий князь Михаил Павлович, который в ту лишь минуту возвратился в С.-Петербург, узнав, что часть принадлежащего к его дивизии Московского полка обесславила себя восстанием на законную власть, немедля отправился к казармам и там, даже не употребляя никаких строгих мер, привел к присяге шесть рот сего полка, кои при начале возмущения хоть отказывались присягать, однако ж не хотели и следовать примеру вышедших на Сенатскую площадь. Его высочество, обязав сии роты клятвенным обещанием верности к государю императору Николаю Павловичу, привел их к августейшему брату своему; они пылали равным с другими войсками нетерпением положить конец мятежу.

Декабристы на Сенатской площади. Художник В. Ф. Тимм

Но государь император еще щадил безумцев, и лишь при наступлении ночи, когда уже были вотще истощены все средства убеждения, и самое воззвание преосвященного митрополита Серафима пренебрежено мятежниками, его величество наконец решился вопреки желанию сердца своего употребить силу. Вывезены пушки, и немногие выстрелы в несколько минут очистили площадь. Конница ударила на слабые остатки бунтовавших, преследуя и хватая их. Потом разосланы по всем улицам сильные дозоры, и в шесть часов вечера из всей толпы возмутившихся не было уже и двух человек вместе; они бросали оружие или сдавались в плен. В десять часов взято было дозорами более пятисот, кои скитались рассеянные; виновнейшие из офицеров пойманы и отведены в крепость.

В шесть часов вечера государь возвратился во дворец, и молебствие по случаю восшествия его императорского величества на престол совершено в присутствии их величеств, всего двора и при великом стечении знатных особ. В городе уже было восстановлено повсеместное спокойствие».

День 14 декабря нелегко Николаю I дался. Однако многие дивились мужеству и самообладанию молодого монарха. Тяжело пришлось и ученице Жуковского, Александре Федоровне. До вечера не знала она, будет ли муж жив. Если же нет, то и собственная гибель и гибель детей были более чем возможны. Муж был на площади, а она во дворце истово молилась. И вследствие пережитого на всю жизнь остался у ней на лице нервный тик.

Тяжело пришлось и Жуковскому, ведь в монархию он верил священно, и потому заговор для него безумие, а заговорщики «злодеи».

Для Жуковского царская семья стала в некотором роде уже и собственной семьей. С 1817 года знает он Александру Федоровну, учит ее, с ней встречает в Москве рождение Александра, с ней едет позже в Берлин. Николай и его жена для него уже часть жизни, не в той же мере как Протасовы, но зато в сияющих высотах царственности. Новорожденному Александру написал он в Кремле приветствие, писал и Александру I, и на многие случаи жизни семьи царской. Он будто и на скромном положении наставника и учителя, но с царями сроднился, их беда переживается им как собственная.

Николай одержал победу, стал императором. Жена его стала императрицей, а ее сын Наследником. Но тик на прекрасном лице Александры Федоровны остался навсегда. А Жуковский так рассказал о происшедшем Авдотье Петровне: «У нас теперь все видели день ужасный, о котором вспомнить без содрогания невозможно. Но это день Промысла он показал России, что на троне ее Государь с сильным духом. Теперь будущее исполнено надежды. Он действует прекрасно и неутомим в деятельности. Будем надеяться на лучшее. Мне некогда описывать вам, но вы верно читали все подробности. Молитесь за меня: на руках у меня теперь важное и трудное дело и ему одному посвящены все минуты u мысли. Стихов писать некогда, но поэзия со мной».