Жуковский ушел в себя и затаился. Продолжал внешне быть самим собой, все делал, исполнял, как полагается, в обществе даже бывал оживлен и шутлив. Внутренне же менялся. Как бы отходил от себя былого, от Жуковского-поэта. Не знал еще, каким станет, но чувствовал, что нечто уже ушло безвозвратно:

1823 год для Жуковского прошел как в тумане. Летние месяцы Жуковский обыкновенно проводил вместе с двором либо в Павловске, либо в Царском Селе, а зиму – в столице. Всякий раз, когда только он мог отлучиться от своих занятий при дворе, он спешил уехать на могилу Марии Андреевны, к своему «алтарю». На могиле Маши Жуковский поставил чугунный крест с бронзовым барельефным Распятием. Что особенно Маша любила в Евангелии, то теперь осеняло ее – на могильной же плите вылито: «Да не смущается сердце ваше…» (Иоанн, 14, 1) и «Приидите ко Мне вси труждающиеся…» (Матф., 11, 28).

Много лет, приезжая в Дерпт, Жуковский прежде всего отправлялся поклониться этой могиле, которая находилась на русском кладбище, вправо от почтовой дороги; возвращаясь из Дерпта в Петербург, он останавливался тут на прощание с могилою. Во все время пребывания своего в Дерпте он каждый день, один или в сопровождении родных и детей, посещал это для него святое место; даже зимою.

На могиле Марии Андреевны Мойер-Протасовой: профессор Карл Зейдлиц, Е. И. Елагина (дочь Марии Протасовой), В. А. Елагин, М. В. Елагина (Беэр), А. В. Елагин

Он нарисовал и заказал много картин, представляющих Машину могилу, но преимущество отдавал одной. Она представляла могильный холм в зимней обстановке; на свежем снегу видны следы; мужская фигура в плаще сидит у памятника. Эту картину он повесил рядом с портретом Маши над своим письменным столом. Рядом с Машей он мечтал быть похоронен и сам, когда придет к тому время. Но его надежда не сбылась!

По смерти Маши самыми близкими людьми и «утешением» для Жуковского стали Саша, да еще близкая подруга и родственница Авдотья Елагина. Последней он писал: «Прошу только об одном: любите жизнь (это не значит: радуйтесь ею, но дорожите ею), любите ее хоть для мысли, что ваша жизнь есть теперь для меня одно из лучших украшений света. Вы да Саша – вот мое главное. Мы поддерживаем друг друга не тем, что мы делаем друг для друга, a просто тем, что мы живы. Не проситесь же даже и мыслью из этого тесного круга». О Саше Жуковский заботился ежедневно и ежечасно. Старался успокоить Тургенева, утишить его страсть, ввести его в спокойное русло: «Пора бы твоему чувству дать иное направление, – пишет он Ал. Тургеневу (31 января 1825 г.), – пора бы из этого омута по крайней мере вытащить нашу дружбу». О! если б можно было возвратить «старое время это со всею его простотою, как мы втроем, ты, я и Саша, еще могли быть спокойно счастливы друг другом. Но то, что у тебя в сердце, несбыточное, невозможное, все будет портить, и мы, достойные друг друга, будем только рознить сами себя с собою». Жуковский все дальше отходил от мечтаний о личной жизни и все обычнее для него становилось за кого-нибудь хлопотать, кого-нибудь опекать, устраивать в жизни. Пушкин еще в 20‑м году через это прошел (и не раз предстояло еще проходить). Теперь очередь была за Батюшковым.

С Батюшковым Жуковский дружил давно. Еще в 1812 году, в мае, описывал ему в стихах собственную усадебку в деревне Холх, цветы перед домом, пруд и купальню. Изящный, романтичный поэт был Батюшков, в молодые свои годы считался певцом счастья, вина, языческого благодушия. И для Пушкина они оба послужили предтечей, и Жуковский и Батюшков.

Портрет К. Н. Батюшкова. Художник Н. И. Уткин

В 1818 году, при содействии Жуковского, Батюшков получил назначение в Неаполь, в русское посольство – и уехал. В это время написал «Торквато Тассо», но уж мало радости звучало в стихах его. Он любил Италию, переводил Петрарку, но чувствовал себя все хуже, постепенно сражал его психический недуг – тяжелая душевная наследственность. В мае 1824 года Жуковский повез Батюшкова в Дерпт, к тамошним друзьям-врачам. Но те ничем не могли помочь и посоветовали отправить его в Дрезден, в известную лечебницу Зонненштейна. Так и сделали. Все сделали наилучшим образом, со вниманием и заботой, Батюшкова устроили, но судьба его оказалась печальной – неизлечимое безумие до конца жизни. Жуковский пишет Авдотье Петровне: «Я еще раз был в Дерпте, эта дорога обратилась для меня в дорогу печали. Зачем я ездил? Возить сумасшедшего Батюшкова, чтоб отдать его в Дерпте на руки докторские. Но в Дерпте это не удалось, и я отправил его оттуда в Дрезден, в зонненштейнскую больницу. Уже получил оттуда письмо. Он, слава Богу, на месте! Но будет ли спасен его рассудок? Это уже дело Провидения. В ту минуту, когда он отправился в один конец, а я в другой, то есть назад в Петербург, я остановился на могиле Маши: чувство, с каким я взглянул на ее тихий, цветущий гроб, тогда было утешительным, усмиряющим чувством. Над ее могилою небесная тишина! Мы провели с Мойером усладительный час на этом райском месте. Когда-то повидаться на нем с вами? Посылаю вам его рисунок; все, что мы посадили, цветы и деревья, принялось, цветет и благоухает».

Смерть Маши потрясла ее двоюродную сестру Авдотью Петровну Елагину. Жуковский сколько мог утешал ее, и конечно, излагал свою в тяжких испытаниях выношенную мысль «жить можно и без счастья». Он ей писал: «Страдание – так, но жить не для счастья – в этом великое, божественное утешение, – пишет ей Жуковский. – Жизнь для души – не тот достиг до ее цели, кто много имел в ней, но тот, кто много страдал и был достоин своего страдания… Ради этого страдания, возвышающего душу, не предавайтесь унынию, уважайте жизнь, единственный источник того добра, которым вы так богаты. Маша для нас существует. Прошедшее не умирает».

И так уж выходило, что все страдающее тянулось к нему. Отчаянное письмо, крик о помощи, прислал Жуковскому Кюхельбекер, Кюхля, как прозвали его друзья-лицеисты. «Ребенком я изучал его стихотворения: они согревали мое сердце, питали воображение… И он полюбил меня, он удостоил меня своей дружбы», – вспоминал о Жуковском Кюхельбекер. Он был в кризисном состоянии, думал о самоубийстве.

Ответ Жуковского Кюхле: «Те мысли, которыми вы наполнены, весьма свойственны человеку с чувством и воображением; но вы любите питать их – я этого не оправдываю! Такого рода расположение недостойно человека. По какому праву браните вы жизнь и почитаете себе позволенным с нею расстаться!.. Составьте себе характер, составьте себе твердые правила, понятия ясные; если вы несчастны, боритесь твердо с несчастьем, не падайте – вот в чем достоинство человека!.. Как ваш духовный отец, требую, чтоб вы покаялись и перестали находить высокое в унизительном. Вы созданы быть добрым, следовательно, должны любить и уважать жизнь, как бы она в иные минуты ни терзала… Вы богаты прекрасным дарованием, имеете прекрасное сердце. Это – материалы если не для счастия, то для хорошей жизни».

Кюхельбекер понимал, что эта философия мужества в страданиях и уважения к жизни дорого далась Жуковскому. И основана на собственных тяжких испытаниях… Поэтому он Жуковскому и поверил. В 1823 году, закончив поэму «Кассандра», изумительную по красоте стиха, Кюхельбекер предпослал ей стихотворное посвящение своему духовному отцу.

Когда великая княгиня Александра Федоровна, ученица Жуковского, пожелала ознакомиться с русской литературой самого последнего времени, то он составил список, в которой явственно проступает второй план, – Жуковский настойчиво обращает внимание великой княгини на тех литераторов, которые требовали поддержки: это Пушкин, Баратынский, Козлов. Ссыльного Пушкина, чуть ли не личного врага самого царя, Жуковский смело и спокойно называл «прекрасной надеждой России» и говорил, что он уже стоит «наряду с лучшими русскими поэтами» и «начинает чувствовать свое достоинство и выбирает путь верный». Жуковский пытался влиять на мнение двора о Пушкине и готовил почву для возвращения его в Петербург.

Вообще для Пушкина Жуковский сделал неизмеримо много. Закономерен вопрос, а смог бы стать великим русским поэтом Пушкин, если бы не та огромная и всесторонняя поддержка, которую в течение жизни он постоянно ощущал от своего «доброго ангела» Жуковского? Но ответ на этот вопрос в следующей главе.

Между тем продолжались литературные вечера у Воейковых. Гнедич читал там отрывки из «Илиады». Лев Пушкин новую поэму брата – «Цыганы». Козлов – «Чернеца», который уже печатался. «Чернец» захватил всех – им восторгались Вяземский, Пушкин, Баратынский, Зинаида Волконская, Крылов, Уваров, Алексей Перовский. «Мой дорогой, твой “Чернец” совершенство от начала до конца. Кое-что надо поправить, что мы сделаем вместе», – писал в январе 1825 года Козлову Жуковский. «Чернец» вышел в этом году двумя изданиями. А в конце февраля Светлана уехала в Дерпт, и литературные собрания перенеслись к Козлову.