После замужества Маши Жуковский остается жить в доме Мойеров в Дерпте. Все случилось так, как и планировала Маша в своем «роковом» письме. Жуковский обрел снова семью и живет теперь в доме Мойеров. Правда, как и обещал, он не стал жить с Екатериной Афанасьевной в доме Воейкова, хотя и с ней постепенно примирился. Но он часто видится с Сашей и внес определенное успокоение в ее семью. Теперь уже никто не возражает против его проживания, ведь теперь он Маше по-настоящему только друг, она уже не его возлюбленная, а чужая замужняя дама. В конце апреля 1817 года через этот город проезжал бывший дерптский профессор российской словесности Григорий Андреевич Глинка. Он с 1810 года служил помощником воспитателя при великих князьях Николае и Михаиле. Теперь, в 1817 году, ему была предложена должность учителя русского языка при молодой супруге великого князя Николая прусской принцессе Фредерике-Луизе-Шарлотте-Вильгельмине.

Еще в 1814 году принцесса Шарлотта познакомилась в Восточной Пруссии с братом Александра I Николаем Павловичем. Юные Николай и Шарлотта влюбились друг в друга с первого взгляда. Они считались едва ли не самой красивой парой в Европе. Конечно, этот союз «крепил русско-германскую дружбу» на том этапе, но со стороны «молодых» был совершенно лишен всякого прагматизма. Российская императорская корона невесте вроде бы не светила: наследником Александра считался Константин. Но Шарлотта и не расстраивалась по этому поводу: своего жениха она сразу предупредила, что ей нравятся лишь «маленькие, милые, уютные и удобные вещицы». Ни один из этих эпитетов к роскошной российской императорской короне, конечно, не подходил. Николай называл свою невесту «моя птичка», его первым чувством была не страсть, не жажда обладания ее красотой, а желание защитить ее, согреть, уберечь от треволнений мира.

Принцесса Шарлотта Прусская. Около 1817 года. Художник Г. Кюгельген

Прекрасная принцесса прибыла в Россию в июне 1817 года, 24 июня 1817 года приняла православие с именем Александра Фёдоровна и 25 июня 1817 года обручилась с Николаем Павловичем. Венчание состоялось в день рождения княжны – 1 июля 1817 года в церкви Зимнего дворца. В отличие от супруги царя Александра I Шарлотта сразу пришлась русскому Двору «ко двору». Любезная, очень «понятная» и «своя», веселая, красивая, умопомрачительно грациозная, Александра Федоровна стала украшением русского Двора. Царь Александр любил именно с ней открывать балы. Юный Пушкин пленился ею и оставался шутливым почитателем «А. Ф.» всю жизнь. Компанию ей составляла близкая с детства подруга, графиня Цецилия Гуровская, ставшая женой русского офицера Фредерикса.

Чужеземной принцессе было необходимо изучение русского языка, и место учителя было предложено Глинке. Однако тот неожиданно заболел, планировал поехать лечиться в Европу на воды и обратился к Жуковскому с просьбой заменить его.

«Он сделал мне от себя следующее предложение, – писал Жуковский другу А. Тургеневу. – Для принцессы Шарлотты нужен будет учитель русского языка. Место это предлагают ему с 3.000 жалованья от государя и 2.000 от великого князя, с квартирою во дворце великого князя… Занятие: один час каждый день. Остальное время свободное… Обязанность моя соединена будет с совершенною независимостью. Это главное!.. Это не работа наемника, а занятие благородное… Здесь много пищи для энтузиазма, для авторского таланта». Посоветовавшись с Тургеневым и Карамзиным, Жуковский дал свое согласие на новое назначение при императорском дворе.

Однако служба при дворе потребовала некоторых изменений в его собственных жизненных планах. Жуковский, несмотря ни на что, не мог отделить свое существование от жизни Мойеров и Воейковых. В эту семью он врос прочно и навечно. Как, по-видимому, и они сжились, сплелись с Жуковским тысячами незримых нитей. Все вместе они собирались поехать летом на родину – в Орловскую губернию. Но ввиду нового назначения Жуковскому пришлось отказаться от этой поездки. Он должен был находиться при дворе великой княгини Александры Федоровны.

В мае 1817 года Жуковский приехал из Дерпта в Петербург в ожидании окончательного решения о высоком назначении. Поначалу он жил у Блудова и посещал заседания «Арзамаса». Без него приняты были в общество Николай Тургенев и Михаил Орлов. «Арзамасское братство» росло, и Жуковский был этому рад. Но комическая борьба старого слога с новым иссякала. Теперь разговоры и речи шли все больше о политике: о свободе книгопечатания, об освобождении крестьян. «Галиматья» теряла смысл и многим начинала казаться детской забавой. Жуковский видел, что первоначальный «Арзамас» почти умер. И вот будущий декабрист Никита Муравьев («Адельстан») уже открыто начал призывать к «возрождению» Арзамаса в каком-то новом качестве. Однако революционные идеи были чужды многим членам Арзамаса: они боролись за новый литературный язык, но совсем не были противниками строя и самодержавия. Ни учитель великой княгини Жуковский, ни будущий министр просвещения Уваров, который стал автором известной патриотической триады «Православие, самодержавие, народность», ни директор департамента духовных дел и камергер Александр Тургенев определенно не были ими.

А. С. Пушкин. Художник С. Г. Чириков

Однако «Арзамас» просуществовал еще лето и осень 1817 года. В это время под именем Сверчка принят был в общество Александр Пушкин. Вот как вспоминает об отношении арзамасцев к Пушкину литератор Ф. Ф. Вигель: «На выпуск молодого Пушкина смотрели члены “Арзамаса” как на счастливое для них происшествие, как на торжество. Сами родители его не могли принимать в нем более нежного участия; особенно Жуковский, восприемник его в “Арзамасе”, казался счастлив, как будто бы сам бог послал ему милое чадо. Чадо показалось довольно шаловливо и необузданно, и мне даже больно было смотреть, как все старшие братья наперерыв баловали маленького брата. Спросят: был ли он тогда либералом? Да как же не быть восемнадцатилетнему мальчику, который только что вырвался на волю, с пылким поэтическим воображением, кипучею африканскою кровью в жилах, и в такую эпоху, когда свободомыслие было в самом разгаре?»

Арзамасцами был составлен план журнала, общий надзор за изданием которого поручался Жуковскому; были написаны и его законы. Планов было много, лет на десять вперед. Но, как оказалось, это были последние дни «Арзамаса». Арзамасцы разъезжались: Вяземский – в Варшаву, Блудов – в Лондон, Дашков – в Константинополь, Полетика – в Вашингтон, Орлов – в Киев… Последний стихотворный протокол Жуковского был скорее печален, чем весел:

В 1817 году в большой семье Буниных – свадьба за свадьбой: после свадьбы Маши с Мойером вышла замуж Анна Петровна Юшкова за Егора Зонтага, американского морского офицера на русской службе. А в июле Авдотья Петровна Киреевская вышла замуж за Алексея Андреевича Елагина. Елагины венчались в Козельске. «Благословляю вас от всего сердца, милая сестра! – пишет Жуковский Киреевской, которая стала Елагиной. – Как больно не быть у вас в эту минуту!» Он сам на свадьбу приехать не смог. Радость в семье была перемешана с горем: умерла в родах сестра Анны и Авдотьи Петровны – Екатерина Петровна Азбукина. Умерла и жена Плещеева, Анна Ивановна, а Плещеев с детьми собирался ехать в Петербург…

В это время Саша, жена Воейкова, была у Киреевской в Долбино – ей предстояли вторые роды. Маша с Мойером поехали летом в Муратово, ведь половина села после замужеств перешла к ним. Маша, так стремившаяся на «родину», мечтавшая отдохнуть здесь душой, была горько разочарована и написала грустное письмо Жуковскому:

«Кто мог вообразить, что приезд мой в Муратово будет время самое несчастное в жизни. Здесь точно ничего более для меня не осталось, точно дух смерти пролетел по родине… Жуковский, не желай быть в Муратове! здесь все напоминает прошедшее, невозвратимое – только и видишь, что гробы, ничего нет старого…»

Почувствовала бедная Маша, что вместо возвращения в светлое, счастливое прошлое только «гробы» остались от ее былого с Жуковским…

Жуковский вступил в новую должность – и теперь ожидался его отъезд с императорским двором в Москву. Но, конечно, он не мог не проститься перед отъездом с самыми близкими людьми и отправился к Маше в Дерпт, где пробыл с 19 сентября по 1 октября.

А 9 октября Жуковский прибыл с императорским двором в Москву, где он встретился со старыми друзьями и знакомыми – П. А. Вяземским, И. И. Дмитриевым, В. Л. Пушкиным, М. Т. Каченовским, Денисом Давыдовым и др. Москву заполнила петербургская знать – все следовали за царской семьей. Теперь Жуковскому, по новой должности, приходилось бывать на высокопоставленных обедах, приемах, балах, сталкиваться с разными придворными, представляться императрице, государю, прусскому принцу.

22 октября 1817 года Жуковский дал первый урок своей прекрасной, высокопоставленной ученице. «Я надеюсь со временем сделать уроки свои весьма интересными, – записал он в дневнике 27 октября. – Они будут не только со стороны языка ей полезны, но дадут пищу размышлению и подействуют благодетельным образом на сердце… Честолюбие молчит; в душе одно желание доброго… Милая, привлекательная должность! Поэзия! Свобода! Заслуженное уважение по чистоте намерений и дел, желание добра всем и сердечная уверенность, что не буду ни с кем соперником и не огорчусь потерею выгод, ибо не ищу их – вот теперь мое положение».

В. Л. Пушкин. Художник Ж. Вивьен

Новая жизнь пришлась Жуковскому по сердцу; он не только нашел себе деятельность, соответствовавшую его вкусам, дававшую ему довольно времени предаваться и поэтическому творчеству, но нашел еще и то, чего тщетно искал в семье Екатерины Афанасьевны Протасовой, – искренность, теплую дружбу и расположение к себе.

В Москве Жуковский жил сначала у Антонского, потом на казенной квартире в Кремле – в келье Чудова монастыря: «На окнах моих крепкие решетки, но горницы убраны не по-монашески; тишина стихотворная царствует в моей обители, и уж Музы стучатся в двери». Жуковский начал здесь стихотворный перевод «Орлеанской девы» Шиллера…

В Москве уже не осталось следов пожара 1812 года, но не осталось и Москвы старой… «Я живу в Москве как на гробе, – пишет он Тургеневу. – Душа рвется от воспоминаний о прошедшем. Ничего, что было некогда моим, здесь нет». «Прошлое ожило, или лучше сказать прошлое – мертвец, воет возле меня и приводит сердце в унылость, – пишет он Воейковой. – Нет ни одного лица, которое бы говорило о нашей общей прежней жизни».

Москва не давала сосредоточиться, придворная жизнь здесь кипела ключом. Балы, ассамблеи, закладка храма Христа Спасителя на Воробьевых горах… Гулянье в Сокольниках… Открытие на Красной площади монумента Минину и Пожарскому… Театр… Встречи с друзьями…

Жуковский учил Александру Федоровну русскому языку, а она в свою очередь знакомила его с немецкой литературой. В результате в апреле 1818 года вышло из печати пять книжечек «Fur Wenige» («Для немногих», нем.) с переводами Жуковского из немецкой поэзии. Он всех своих друзей наделил экземплярами. Тут были стихи из Уланда, Гёте, Шиллера, Гебеля, Кёрнера, баллады «Рыбак», «Рыцарь Тогенбург», «Лесной царь» и «Граф Гапсбургский». Перевод «Лесного царя» Гёте Жуковским оказался непревзойденным, никто впоследствии не смог сделать этого лучше.

Лесной царь. Художник М.-Л. фон Швинд

Свои переводы учитель зачитывал ученице, Александре Федоровне, и она заучивала стихи наизусть, запоминая русские поэтические фразы.

Однако ее успехи в изучении русского языка были пока невелики. Этому было несколько причин. Как вспоминала позднее Александра Федоровна: «Я принялась серьезно за уроки русского языка; в учителя мне был дан Василий Андреевич Жуковский, в то время уже известный поэт, но человек он был слишком поэтичный, чтобы оказаться хорошим учителем. Вместо того чтобы корпеть над изучением грамматики, какое-нибудь отдельное слово рождало идею, идея заставляла искать поэму, а поэма служила предметом для беседы; таким образом проходили уроки. Поэтому русский язык я постигала плохо, и, несмотря на мое страстное желание изучить его, он оказывался настолько трудным, что я в продолжение многих лет не имела духу произносить на нем цельных фраз». С другой стороны, обучению мешало состояние здоровья ученицы – она вскоре должна была родить… 17 апреля 1818 года в Кремле родился великий князь Александр Николаевич. Уже 20 апреля Жуковский написал «Послание Александре Федоровне», посвященное этому великому событию: