В Дерпте, в семье Воейковых-Протасовых, происходила непрекращающаяся война. Воейков желал безраздельно властвовать в семействе жены, его бесило, что там до сих пор царствовал добрый дух Базиля. Вскоре после свадьбы Воейков сделал невыносимой жизнь не только жены, но и тёщи со свояченицей. Уже через год разочарованная Екатерина Афанасьевна жаловалась А. П. Киреевской: «Ты знаешь мою истинную привязанность к Воейкову, ты видела мое обращение с ним, мою нежную заботливость скрыть его недостатки перед другими, я точно о нем думала, как о сыне, как ты о Ваничке. Чем же я заплочена? ненавистью, да! точно, во всей силе этого слова; он не только говорит, что меня ненавидит, нет, он покойно видеть меня не может. И он – Сашин муж, Дуняша. Что же она терпит?» (1816 г.)

Ну что ж, по-видимому, она заплатила цену за свое высокомерие, холодность и упрямое противодействие любви дочери и Жуковского.

Между тем сам Воейков прибыл из Дерпта в Петербург. Профессорская служба не задалась, студенты-немцы не ходили на его лекции, да и новый директор университета против него ополчился. Воейков чувствовал, что профессорское место уходило у него из рук, и ему опять стала жизненно необходима поддержка Жуковского, Тургенева и их друзей. «Я обо многом говорил с ним, – сообщает Жуковский Киреевской, – искренно, и он во многом признался, во многом себя обвинил: он поехал отсюда, давши святое обещание переменить свой образ обхождения и стоить своею жизнию друзей своих! Чтобы он мог это исполнить, надобно непременно все старое забыть и иметь к нему доверенность. Эта помощь необходима Воейкову!»

Воейков несмотря ни на что оставался для незлобивого Жуковского другом, хотя трудно было простить то, что Маше жилось нерадостно в одном с ним доме.

Теща Воейкова, Екатерина Афанасьевна, «уперлась рогом» и была готова выдать Машу за кого угодно, только бы не за безродного и бездомного Жуковского. Теперь она не собиралась уже считаться и с мнением Воейкова, решила воспользоваться его отсутствием и выдать замуж Машу за подходящего жениха. И вот в декабре Жуковский получает от Маши роковое письмо, в котором она сообщает, что собирается выйти замуж за доктора Мойера:

«Дерпт. 8‑го ноября 1815. – Мой милый, бесценный друг! Последнее письмо твое к маменьке утешило меня гораздо более, нежели я сказать могу, и я решаюсь писать к тебе, просить у тебя совета так, как у самого лучшего друга после маменьки. Vous dites, que vous voulez me servir lieu de père![1] О, мой добрый Жуковский, я принимаю это слово во всей его цене и очень умею понимать то чувство, с которым ты его сказал. Я у тебя прошу совета так, как у отца: прошу решить меня на самый важный шаг в жизни; я с тобою с первым после маменьки хочу говорить об этом и жду от тебя, от твоей ангельской души своего спокойствия, счастия и всего доброго. Je veux me marier avec Moier! J'ai eu occasion de voir, combien il est noble, combien ses sentiments sont élevés, et j'espère, que je trouverai avec lui un parfait repos. Je ne m'aveugle pas sur ce que je sacrifie, en faisant ce pas-là, mais je vois aussi tout se que je gagne. D'abord je suis sûre de faire le bonheur de ma bonne maman, en lui donnant deux amis.[2] Милый друг, то, что теперь тебя с нею разлучает, не будет более существовать. В тебе она найдет утешителя, друга, брата. Милый Базиль! Ты будешь жить с ней, а я получу право иметь и показывать тебе самую святую, нежную дружбу, и мы будем такими друзьями, какими теперь все быть мешает. Не думай, ради Бога, чтобы меня кто-нибудь принуждал на это решиться. С Воейковым я еще не говорила, а уверена наперед, что он будет против этого; а маменька оставляет мне полную волю. Друг мой, я от тебя жду решения, и Мойеру долго еще о том говорить не стану. Милый Жуковский, я воображаю, что мы все можем быть счастливы! Я надеюсь, что ты будешь жить с маменькой, что в тебе она найдет все. Кто лучше тебя может дать ей счастье? Так же и ты, друг мой, будешь все иметь, живши дружно с этими двумя ангелами. Кто лучше маменьки и Саши может утешить и заменить все? Так же и Воейков, я уверена, будет лучше и добродетельнее, когда будет видеть тебя. Ты много, много можешь иметь влияния на счастье Саши. Что касается до меня, то я потеряю свободу только по имени; но я приобрету право пользоваться искренней дружбой твоею и оказывать тебе ее. Мой добрый друг, я в самом деле верю, что найду счастье и успокоение с Мойером; я очень уважаю его; у него возвышенная душа и благородный характер, и я ожидаю всего от времени. Отвечай нам как можно скорей и побольше, не говори никому и ничего; еще ничто не решено!»

Вот такой план придумала, послушная воле своей матери, Маша: раз уж нельзя быть им вместе, то будет Жуковский хорошим братом Екатерине Афанасьевне, Маша будет примерной дочерью и утешит мать, выйдет замуж за прекрасного, любящего человека и сможет уехать из дома пьяницы Воейкова, который мучил жену безобразными сценами, а то и побоями. Легко себе представить, какое впечатление это письмо сделало на бедного Жуковского. Он не верил тому, что Маша решилась идти замуж добровольно, без принуждения; он подозревал Екатерину Афанасьевну в том, что она была единственною виновницей жертвы дочери. Он забыл то, что совсем недавно сам призывал Машу устроить свою судьбу и выйти замуж. Или же был это только спектакль, чтобы умилостивить Екатерину Афанасьевну?

Ответное письмо Жуковского от 27 ноября 1815 года – это целое произведение. И спор, и нападение, и выдержки из ее письма, и опровержения. Дон Кишот, который сражается с ветряными мельницами. Ему очень нелегко, но настоящего действия он не предпринимает:

«Давно ли мы расстались? – сетует он. – Нет трех недель, как мое последнее письмо было написано к маменьке! Ты знаешь то, что я чувствовал к тебе, а я знаю, что ты ко мне чувствовала, – могла ли, скажи мне, произойти в тебе та перемена, которая необходимо нужна для того, чтобы ты имела право перед собою решиться на такой важный шаг?.. Нет, милый друг, не ты сама на это решилась! Тебя решили с одной стороны требования и упреки, с другой – грубости и жестокое притеснение! Не давши времени твоей душе придти в себя, от тебя требуют последнего пожертвования на целую жизнь, называя это пожертвование твоим же счастьем, и даже не принимая его за пожертвование!.. Одним словом, ты бросаешься в руки Мойеру потому, что тебе другого нечего делать! Тебя тащут туда насильно».

И. Ф. Мойер. Художник А. И. Клингер

Он не верит, что Маша могла его разлюбить, и требует года отсрочки для этой свадьбы:

«Мойер прекрасный человек, сколько я его знаю! Но тебе надобно с ним счастия. Прежде узнай наверное, что его получишь, а там уже располагай собою. Неужели нельзя тебе иметь году отсрочки? Неужели я такая презренная тварь, что уже мне никакого утешения сделать не можно, что уже меня можно раздавить, не думая даже, что я могу почувствовать боль?.. Сердце разрывается, когда подумаю об этой жестокости, об этом холодном самовластии, которое величают материнскою любовью. Но скажи, Маша, разве ты не обязана подумать и обо мне? Разве для тебя не нужно избавить меня от такой мысли, которая отравит всю мою жизнь, от мысли, что тебя принудили выйти замуж, опасаясь меня!»

Неужели забыл Жуковский, как совсем недавно он «решительно» от Маши отказывался под давлением Екатерины Афанасьевны и уговаривал ее забыть его? Эта «железная леди» умела добиваться своего и решительно шла к своей цели. И не мягким романтическим героям – Маше и Жуковскому – было ей противостоять! И прав Жуковский, когда пишет в заключение своего письма: «Она ее упустила ни одного случая разорвать мне сердце!.. Что ей до меня, когда она не щадит своих детей!.. Она сделала из меня какое-то чудовище… Пожертвовав собою, не думай из меня сделать ей друга – этим не заманишь меня в ее семью! Скорее соглашусь двадцать раз себе разбить голову, нежели искать места в этой семье… За что хочет убить тебя?.. Я не могу согласиться на замужество твое, теперь не могу! И есть ли…» – так и отправил недописанное письмо.