Дня через два по приезде Жуковского в Петербург приближенный императрицы Ю. А. Нелединский уведомил его, что им предстоит вместе ехать в Павловск к государыне Марии Федоровне. «Я отправился туда один 4‑го числа поутру, – пишет Жуковский, – и пробыл там 3 дня, обедал и ужинал у царицы, и возвратился с сердечной к ней привязанностью, с самым приятным воспоминанием ласки необыкновенной». Он читал свои баллады попеременно с Нелединским в присутствии великих князей и некоторых придворных. Царедворцам стихи Жуковского очень понравились. «Но то что было для меня особенно приятно, есть чувство благодарности за самое трогательное внимание, за добродушную ласку… Эта благодарность навсегда останется в душе моей». Жуковский мог бы просить помощи и содействия императрицы по вопросу его бракосочетания с Машей, но считал это непорядочным: «Государыня знает обо мне, но я к этому способу не прибегну. Никакой власти не должно требовать, кроме власти убеждения. Если сердце тетушки молчит, то чем его говорить заставишь?.. Что ей надобно, то ей и мило, хотя бы оно было и отвратительно, я этому видел примеры… Все в ее власти, все ей легко, и несмотря на это, все у нас взято…» Поэт был назначен чтецом у императрицы Марии Федоровны. В то время лучшие пииты считали за высокую честь присутствовать на ее литературных вечерах. Но несмотря на милостивый прием у государыни, о своем состоянии души Жуковский писал Киреевской: «Мое теперь – хуже прежнего. Здешняя жизнь мне тяжела, и я не знаю, когда отсюда вырвусь. Все, меня окружающее, ничтожно, или я сам ничто, потому что у меня ни к чему не лежит сердце, и рука не подымается взяться за перо, чтоб описывать то, что мне как чужое. И воображение побледнело, поэзия от меня отворотилась. Не знаю, когда она опять на меня взглянет. Думаю, что она бродит теперь или около Васьковской горы, или у Гремячего, или же в какой-нибудь долбинской роще, несмотря на снег и холод. Когда-то я начну ее там отыскивать? А здесь она откликается редко, да и то осиплым голосом».
Портрет вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны. Художник Дж. Доу
Авдотья Петровна писала Жуковскому в ответ в письме из Долбина от 23 ноября 1815 года: «Милый брат! Милый друг! Бесценное письмо ваше оживило меня, хотя в нем нет ничего оживительного, – те же желания не того, что у нас есть, та же непривязанность к настоящему, та же пустота, скука, которые до вашей милой души не должны бы сметь дотронуться, – но этот почерк, этот голос дружбы, который слышен и в скуке, и в пустоте, и в шуме, – и возможность счастья невольно воскресла! Авось!.. Бросьте все, милый брат! Приезжайте сюда, ваше место здесь свято!.. Ваши рощи, ваша милая Поэзия, ваша прелестная свобода, тишина, вдохновение и верные сердца ваших друзей, здесь все цело, все живет, все вечно! Что это за состояние, для которого вам надобно служить? Что это значит: чем жить? Это и глупо и обидно! Забыли вы, что я хотела все свое продать, бросить, чтобы с вами в 14 году ехать в Швейцарию? Разве вы не знаете, что у нас, слава Богу, есть чем жить… что и тогда бы было, когда б я сама для жизни своими руками работала, и тогда бы вы могли жить со всеми прихотьми, каких бы вам угодно было! А когда бы вы здесь были с нами, я была бы вашим богатством богата; милый друг, неужели мне сказывать вам, что такое для меня любить вас?» Между тем осенью 1815 года в петербургском театре шла новая комедия Шаховского «Урок кокеткам, или Липецкие воды». Приятели Жуковского решили пойти посмотреть. Они взяли шесть кресел в третьем ряду партера. Князь А. А. Шаховской был известен как даровитый драматург. Он был убежденный «старовер» в литературе, член шишковской «Беседы любителей русского слова» и потому остроумие свое оттачивал нередко на приверженцах «нового слога», карамзинистах.
Комедия оказалась остроумной, талантливой, да и актеры играли великолепно. Когда на сцене появился один из персонажей – стихотворец Фиалкин, – всем стало ясно, что автор имел в виду Жуковского. Фиалкин говорил цитатами из его баллад, он был «чувствительный поэт», «слезливо» поющий «нежным голосом под тихий строй гитары». В графе Ольгине слышались намеки на Уварова, а Угаров – это был определенно Василий Пушкин. Любопытно, что всю взрывчатку князь-драматург запрятал в персонажи второстепенные (как бы намекая этим на второстепенность пародируемых лиц в жизни), не связанные даже с сюжетом комедии. Добродушный Жуковский смеялся уморительным репликам навязчивого и бестолкового стихотворца Фиалкина. Он и не думал сердиться и возмущаться, хотя замечал, что многие зрители начали поглядывать на него, как бы прикидывая – насколько он Фиалкин… Если судить объективно, то по художественным достоинствам эта пьеса Шаховского возвышалась над всем, что было создано в России в области стихотворной комедии после «Ябеды» Капниста и до появления «Горя от ума» Грибоедова.
Однако ни одна из пьес Шаховского не вызвала таких яростных споров, как эта. Друзья Жуковского подняли в прессе настоящую бурю. На Шаховского обрушился поток эпиграмм и сатир. Дашков напечатал в «Сыне Отечества» издевательскую статью под названием «Письмо к новейшему Аристофану». Блудов написал «Видение в какой-то ограде, изданное обществом ученых мужей». Вяземский сочинил цикл эпиграмм на Шаховского: «Поэтический венок Шутовского, поднесенный ему раз навсегда за многие подвиги» и «Письмо с Липецких вод», которое поместил в журнале «Российский музеум». Молодой Пушкин примкнул к защитникам Жуковского. Карамзин в открытую дискуссию не вступил, но писал в эти дни Тургеневу: «Пусть Жуковский отвечает только новыми прекрасными стихами; Шаховской за ним не угонится». За Шаховским теперь прочно закрепилась кличка «Шутовской».
А. А. Шаховской. Старинная гравюра
Сама собой возникла мысль создать общество для противодействия объединению славянофилов-староверов «Беседе». И вот 14 октября в доме попечителя Санкт-Петербургского учебного округа Сергея Уварова, на Малой Морской, собрались шестеро друзей: Блудов, Александр Тургенев, Жуковский, Дашков, Жихарев и сам хозяин. Решено было основать «Общество безвестных любителей литературы» и назвать его «Арзамас».
Члены общества – это «их превосходительства гении Арзамаса», в то же время «гуси», так как эмблемой общества был избран мерзлый гусь. Это оттого, что город Арзамас славился гусями. Все «Гуси» должны были иметь прозвища, взятые из баллад Жуковского. Так, Уваров получил имя Старушка, Тургенев – Эолова Арфа, Жихарев – Громовой, Вигель – Ивиков журавль, Блудов – Кассандра, Дашков – Чу, позднее вступившие Вяземский – Асмодей, Батюшков – Ахилл, Давыдов – Армянин, В. Л. Пушкин – Вот и т. д. А сам Жуковский получил прозвище Светлана.
В основе борьбы «Арзамаса» с «Беседой» стоял спор о старом и новом слоге, но в веселой, комической форме. Жуковский был бессменным секретарем общества. Надевая красную шапку секретаря, он переставал быть романтическим поэтом Жуковским. Для многих членов «Арзамаса» это была веселая игра (хотя и с серьезными целями), но для Жуковского это было бегство от жизни, от ее трагизма, в иной шутейный мир. Это был смех сквозь слезы!
В своих воспоминаниях о той поре Жуковский писал: «Мы объединились, чтобы хохотать во все горло, как сумасшедшие; и я, избранный секретарем общества, сделал немалый вклад, чтобы достигнуть этой главной цели, т. е. смеха; я заполнял протоколы галиматьей, к которой внезапно обнаружил колоссальное влечение. До тех пор, пока мы оставались только буффонами, наше общество оставалось деятельным и полным жизни; как только было принято решение стать серьезными, оно умерло внезапной смертью».
Нелегко на душе у Жуковского, и об этом он снова пишет в декабре 1815 года своей верной подруге А. П. Киреевской: «Великий учитель несчастье! Не страсти, a несчастье разрабатывает душу! Внутреннее побуждение и чувство – вот тайна жизни! Тайна, известная только двум: действующей душе и свидетелю ее, Богу! Вот общество, в котором жить должно! здесь нет ни разлуки, ни измены, и как мало нужно постороннего, чтобы прибавить к услаждениям такого общества! Но как же трудно быть в нем беспрестанно! Уединение, милый круг, постоянный труд – вот самые верные хранители этого общества».