Он целует меня.

Его губы на моих губах — он пленяет меня, приковывает к месту. Сначала мягко — несмело, нежно.

А затем наши губы сливаются с отчаянной страстью — в жажде. Это столкновение ярости, печали, сожаления и желания.

Невероятного желания.

Я бегала от желания — истинного желания — целых двадцать пять лет. А до того годы и годы жила за глухими, неприступными стенами. Я высекала двери для Эвандера и Кит. Окна для своей семьи. Но они были крошечными, контролируемыми, и я всегда сама решала, останутся ли они открытыми или закроются наглухо.

Мне следовало знать, что он обрушит все эти стены до основания.

Мои губы приоткрываются, и его аромат обугленного сандала окутывает меня, а пальцы заплетаются в его волосах, притягивая ближе. Он пахнет огнем, силой и светом. Он теплый, и рядом с ним я чувствую себя в безопасности.

Его рука обнимает мою талию, и он…

Дрожь прошивает все мое тело от пальцев ног до кончиков крыльев, потому что его пальцы касаются и их тоже, лениво скользя по самому краю. Его прикосновение к крыльям — первое, что я ощутила со времен, когда Эвандер отправился в Испытания. Я всегда думала, что это приведет меня в ужас, что знакомое ощущение от чужих рук повергнет в панику.

Но ничего подобного не происходит.

Даже прежде ничего похожего я не чувствовала.

Словно тепло струится прямо из кончиков его пальцев, его огонь озаряет мои крылья. Не обжигает, не испепеляет.

Освещает.

Он не погребальный костер. Он — домашний очаг.

Он — мой дом.

И он принадлежит мне.

— Элль, — шепчет он, и я снова содрогаюсь. Мое имя на его языке делает со мной что-то невероятное. Я это ненавижу. Я это люблю. Я этим брежу.

Нежно — так нежно — он зажимает мое крыло между пальцев, лениво поглаживая край подушечкой большого пальца, пока его губы скользят к моему уху, к шее. И это тепло устремляется ниже.

Жар собирается в самом центре моего тела, чуть ниже пупка, и не будь я так уверена, что Аурелия наблюдает за каждым нашим движением, поджидая, когда мы сделаем этот невозможный выбор, думай я, что мы одни… Я бы уложила его прямо здесь, на этот пол. Я сорвала бы с нас обоих эту одежду, которая кажется слишком тесной, слишком сковывающей. Я сжала бы его между бедер и сделала бы все, чтобы он понял, что значит жить по-настоящему.

Я показала бы ему абсолютно все.

Я дарю его губам еще один трепетный поцелуй, а затем слегка отстраняюсь, чтобы утонуть в жаре его взгляда. Мои глаза вычерчивают золотистый ободок на его радужках, прочную линию челюсти, шрам, рассекающий верхнюю губу — напоминание о его разрывающем сердце прошлом.

Он улыбается мне, пока северное сияние раскрашивает закат на его прекрасной золотистой коже.

Я улыбаюсь в ответ.

А затем он замирает настолько неподвижно, что я могла бы подумать, будто время остановилось.

Если бы не то, как расширяются его глаза.

Если бы не крошечный выдох, вырывающийся из его рта.

И он больше не неподвижен.

Он исчезает из поля моего зрения, его рука соскальзывает с моей талии.

И я ничего не понимаю.

Пока не опускаю взгляд вниз, где он падает на колени.

И не вижу его другую руку, сжатую в кулак у самой груди.

Пальцы сжимают драгоценную рукоять кинжала, который я даже не заметила, как он вытащил у меня из-за спины.

Кинжала, который он только что вонзил в собственное сердце.

С таким же успехом он мог вонзить его прямо в мое.

Я бы хотела, чтобы время застыло.

Я бы хотела, чтобы у нас было больше времени.

Я опускаюсь на его уровень, прижимаю его к своей груди. Из него струится уже совсем другой жар — слишком горячий, слишком мокрый, слишком густой.

Я хочу плакать, кричать, вопить, биться.

Но слез нет. Или есть?

Линия, где соприкасаются его губы темнеет от крови. Тяжелая капля набухает в уголке рта и стекает по щеке, словно одинокая слеза.

Его ладонь баюкает мое лицо, большой палец смахивает влагу с моей щеки.

— Сделай так, чтобы это было не напрасно, Элль, — шепчет он.

Его глаза закрываются.

И Седрик Торн умирает с улыбкой на губах.