* Даша *

Я должна радоваться.

Я жива.

И я радуюсь. Честно.

Каждое утро, когда открываю глаза и вижу белый больничный потолок, яркую полоску света на подоконнике. Радуюсь тому, что моё сердце бьётся, что лёгкие дышат, что я всё ещё здесь.

Но, Боже, как я хочу домой.

Хочу вернуться в свою квартиру, взять в руки свою жёлтую кружку с улыбающимся котом... и почувствовать знакомый запах — не больничный антисептик и лекарства, а аромат книг и лаванды — любимый аромат дома.

В клинике я уже три месяца. Доктор Леви обещает, что выпишет меня через две недели, если анализы будут хорошие.

Ещё четырнадцать дней. Мысленно я уже начала отсчитывать их.

Сижу на краю кровати и держу в руках стакан с водой. Пить совершенно не хочется — после химии всё имеет металлический привкус, даже вода... особенно вода. Такая горькая, будто в ней лежала горсть грязных монет.

Но губы постоянно трескаются и сохнут, и я заставляю себя делать маленькие осторожные глотки.

Тошнота — постоянный мой спутник. Я просыпаюсь и засыпаю с ней. Иногда становится хуже, иногда — чуть легче, но «чуть легче» — это просто немного другая степень «плохо». Нет никакого желания есть.

Мне назначили два курса химиотерапии.

Я знала, что будет тяжело. Мне говорили. Но одно дело — знать, и совсем другое — лежать и чувствовать, как тебя перемалывает изнутри, как собственное тело медленно предаёт тебя день за днём.

Осторожно провожу языком по нижней губе. Кожа сухая, шершавая, с едва успевшей затянуться трещиной в уголке. Морщусь от неприятных ощущений… и ярко вспыхнувших в голове воспоминаний.

Три дня назад я хотела нанести бальзам на губы. Смотрела на себя в зеркало, и что-то во мне сломалось.

Бритая голова. Никаких бровей. Никаких ресниц. Кожа бледная, почти прозрачная, с синими тенями под глазами.

Я смотрела на себя, а видела перед собой совершенно незнакомого человека.

Разве это я?

Из груди сначала вырвался сдавленный писк, который вскоре превратился в громкие некрасивые всхлипывания и крики. Всё, что копилось внутри меня эти три месяца, вырвалось наружу. Я кричала, что я чудовище. Что мне на себя страшно смотреть. Что я не хочу быть пугалом. Моя сиделка Роза обнимала меня за плечи, что-то тихо говорила, но она не справлялась со мной… я не слышала её слов, приступ не проходил.

Не знаю, в какой момент в палату вошёл Никита.

Уже позже Роза сказала мне, что он заглянул и тихо ушёл.

Сейчас мне стыдно вспоминать об этом... до пожара на щеках, до безумного желания спрятаться под одеяло и не высовываться.

Он вернулся, когда я почти успокоилась.

Я сидела на кровати, сжимая в руках влажную салфетку. Красная, опухшая, с пустой головой после долгой истерики. Роза сидела рядом.

Дверь тихо скрипнула и открылась.

Я подняла взгляд… и замерла.

Никита стоял в дверях в больничном халате и бахилах, с привычной одноразовой шапочкой… на голом черепе.

Он был без волос и бровей.

Я молчала. Только резко, громко втянула воздух и во все глаза смотрела на него.

А он улыбнулся совершенно спокойно, будто ничего особенного не произошло, и подошёл к кровати. Сел на стул рядом. Краем зрения я поймала, как Роза тихо, быстро скользнула к двери и исчезла.

— Вижу, я тебе нравлюсь, — сказал Никита с усмешкой. — Ты так долго смотришь на меня.

— Что ты сделал? — голос вышел сиплым, севшим после истерики, почти неузнаваемым.

— Новую причёску. — Он пожал плечами. — Нравится?

— Никита, зачем?

Сердце прыгнуло вверх и бешено заколотилось в горле, расталкивая по телу пожар.

Он наклонился ближе, и голос его стал тише.

— Ты не ответила. Я тебе нравлюсь?

Я сглотнула. Тихо. С трудом. Облизала пересохшие губы.

— Нравишься, — выдохнула едва слышно… но он понял и улыбнулся дерзко, довольно и наклонился ещё ближе, почти к самым губам.

— И ты мне тоже нравишься, Даша. Очень.

Когда его губы осторожно коснулись моих, из глаз потекли слёзы. Я сама обвила его шею руками, и Никита сразу притянул меня к себе. Он целовал меня медленно и нежно. Не жадно. Не страстно. Будто я была очень хрупкой, и он боялся меня сломать.

Потом его лоб лёг на мой.

— Даша… — выдохнул хрипло только одно слово.

Но в нём было всё.

Следующие дни я жутко боялась.

Не его. Себя. Того, что снова начну чувствовать, а потом опять потеряю. Сейчас согреюсь его теплом, а потом в одно мгновение сгорю. Я всё ещё слишком хорошо помню, каково это — собирать себя по кускам.

Поэтому первые дни я держалась на расстоянии. Отвечала на улыбку и принимала его присутствие, но не позволяла себе тянуться на встречу.

Я отчаянно боялась того, что он снова станет мне жизненно необходим, что снова прорастёт во мне.

Никита не торопил.

Он по-прежнему приходил каждый день. Садился на стул у кровати. Мы разговаривали, иногда молчали, но это молчание не было тягостным. Он приносил мне апельсины — я не могла их есть из-за тошноты, но запах апельсиновых долек перебивал больничный антисептик. Он читал мне вслух, когда у меня болели глаза, и держал меня за руку, пока я спала.

Он не требовал ни-че-го.

Наверно именно это сломало мою оборону.

Ни его слова, ни жесты, а присутствие. День за днём. Без условий.

Я впускала его в себя медленно. Сначала позволила себе смеяться чуть громче и говорить то, что думаю… Боже, я просто позволила себе подолгу разговаривать с ним.

Потом я разрешила себе ловить его взгляд и не отводить свой. Однажды вечером, когда за окном уже темнело и в палате было тихо, я прислонилась к его плечу… и не отодвинулась, когда он осторожно коснулся моего лба губами.

Я снова позволила себе довериться ему… и сейчас опять вдребезги разбиваюсь, когда вижу, как в палату входит Анжелика... и поглаживает свой заметно округлившийся живот…