* Даша *

— Привет. — Никита уверенно проходит в палату. Дверь за ним мягко закрывается. — Это тебе.

Он достаёт из пакета что-то небольшое, белое и пушистое.

Перевожу взгляд на зажатую в его руке плюшевую игрушку, и сердце сжимается в груди.

— Медведь…

Смешной — с большой круглой головой и чёрными глазами-бусинками, которые ярко блестят в утреннем свете.

— Это чтобы тебе не было одиноко, пока меня нет рядом.

Не свожу взгляда с игрушки… и слёзы, которые я только что вытерла, снова подступают к глазам...

Закусываю губу и опять, уже в который раз, спрашиваю себя: «Почему он приходит? Он ведь совершенно ничего мне не должен…»

Внутри что-то сжимается, но не от боли. От чего-то другого… какого-то тёплого, щемящего чувства в груди…

— Привет, — шепчу.

Тянусь и забираю медведя из его руки. Мои пальцы на секунду касаются его пальцев, и этот случайный контакт обжигает меня больше, чем я готова признать.

Быстро прижимаю игрушку к груди.

— Спасибо.

Голос почти не слушается, звук выходит тихим и хриплым.

Никита садится на стул у кровати. Молчит. Я вижу, как его пальцы медленно сжимаются в кулаки… а потом также медленно разжимаются.

За окном небо становится всё ярче, солнечная полоса на подоконнике ширится.

Время идёт.

Моё сердце стучит всё сильнее. Я это физически чувствую — громкие удары отдаются высоко в горле, пульс бьёт в виски и застывшие кончики пальцев, которыми я всё крепче сжимаю плюшевого медведя.

Операция приближается с каждой минутой, и страх… огромный, тёмный, мрачный… снова поднимает голову.

«Мальчика родишь…»

Прижимаю к груди плюшевую игрушку и снова повторяю эти слова про себя. Цепляюсь за них.

Никита встаёт, и я снова сильно вздрагиваю, как от удара тока.

Он подходит к кровати, останавливается напротив и берёт меня за руку. Тянет на себя, и мне приходится встать.

Застываем в шаге друг от друга.

Смотрю в его глаза — не серые сейчас, а почти чёрные… и в них есть что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание.

— Сейчас тебя заберут, — говорит Никита тихо.

— Знаю.

После моего ответа мы застываем. Моё сердце успевает сделать два отчаянных гулких удара, прежде чем Никита обнимает меня… прижимает к себе крепко, до невозможности вдохнуть. Одна его рука лежит на моей спине, другая — на затылке.

Я не сопротивляюсь. Медленно опускаю голову и утыкаюсь носом в его плечо. Ощущаю его тепло сквозь тонкий одноразовый халат и ткань пиджака, чувствую, как быстро, неровно бьётся его сердце под моей щекой.

И запах.

Я втягиваю в себя ненавистный… такой любимый лайм, от которого сжимается всё внутри, и закрываю глаза.

— Всё будет хорошо, — шепчет он, губами касаясь моего виска. — Слышишь, Даша? Всё. Будет. Хорошо.

Замираю.

От его близости, от его слов, от его уверенности в моей груди медленно разливается тепло, и страх, который не давал мне спать всю ночь, который грыз меня изнутри все эти дни… он не исчезает, но делает шаг назад. Отходит, больше не впивается мне под рёбра и не сдавливает лёгкие.

Рядом с Никитой… с человеком, который восемь лет был для меня синонимом боли, он вдруг становится меньше.

Никита осторожно отстраняется, но не отпускает меня. Смотрит мне в лицо слишком внимательно… и он так близко.

Тихо сглатываю, а Никита поднимает руку. Большим пальцем мягко, медленно проводит по моей щеке… и я только сейчас понимаю, что плачу.

— Я буду ждать тебя здесь, — говорит он твёрдо. Наклоняется, и его лоб упирается в мой… а я не отодвигаюсь. — Не сдвинусь с этого места.

— Тебя выгонят, — улыбаюсь… сквозь слёзы, но улыбаюсь.

— Пусть попытаются.

Я чувствую, что он улыбается тоже по тому, как меняется его голос. Но когда поднимаю голову и смотрю в его глаза — они красные.

И в этот момент я отчётливо понимаю, что он тоже боится.

За меня.

Хочу провести по его щеке кончиками пальцев. Поднимаю руку, тянусь, почти касаюсь… но в этот момент дверь открывается, и входят две медсестры в синей форме. Моя рука, застывшая в воздухе, быстро опускается.

Женщины говорят что-то ободряющее… я разбираю их речь через слово, но улыбаюсь в ответ и киваю, потому что иначе расплачусь по-настоящему.

Пора.

Когда я сажусь в кресло-каталку, внутри всё трясётся и вибрирует от напряжения… но немного отпускает, когда Никита встаёт рядом и берёт меня за руку.

Он вместе с нами покидает палату и идёт по коридору. Наши пальцы крепко переплетены, и я жадно впитываю его тепло, его уверенность, его силу.

Мимо проплывают белые стены, в нос бьёт запах антисептика, слышен далёкий писк медицинских приборов и чьи-то шаги за поворотом. Флуоресцентный свет горит над головой.

Я смотрю вперёд, как молитву повторяю про себя тихие, но уверенные слова деда Галдана: «Мальчика родишь. А после него — почти сразу дочку» и дышу… часто, шумно, рвано.

Мы останавливаемся у тяжёлых металлических дверей операционного блока. Медсёстры что-то говорят Никите — из-за гула в ушах я ничего не слышу — он кивает… и его рука медленно, нехотя, палец за пальцем выпускает мою.

Двери раздвигаются, и медсестра толкает каталку вперёд.

Мы с Никитой до последнего не сводим взглядов друг с друга.

— Я буду ждать тебя здесь, — говорит он громко. Лицо бледнее мела, пальцы сжаты в кулаки. И добавляет уже тише сквозь сужающуюся щель: — Я люблю тебя, Даша.

Я. Всё. Слышу.

Двери мягко закрываются. Каталка едет вперёд по белому коридору, а по моим щекам текут горячие слёзы.

Я улыбаюсь. Сердце сходит с ума... и мне сейчас уже почти не страшно.