* Никита *

— Отец в операционной. — мать вздрагивает после моих слов. Заметно бледнеет. — Давай присядем.

Подвожу её к ряду белых пластиковых сидений, помогаю снять пальто. Занимаем соседние стулья.

Мать поворачивается и смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом переводит глаза на дверь, за которой идёт борьба за жизнь моего отца, и тихо спрашивает:

— Что случилось? — её голос звенит от напряжения, но она держится.

— Авария. Отец сам был за рулём.

— Один? — в её глазах мелькает удивление. — Но... куда он ехал?

Уверен, в этот момент мать тоже подумала, что такое практически невозможно. Отец всегда передвигается в окружении охранников — всё-таки он достаточно тесно связан с криминалом, если не сказать, что он и есть "криминальная крыша" нашего города.

— Это пока неизвестно. — сжимаю челюсть, а потом зачем-то выпаливаю. — Место аварии рядом с нашим домом.

Мать замирает. В её глазах что-то вспыхивает. Нехорошее.

— Анжелика дома? — резко спрашивает она.

— Наверно. — Отвожу взгляд, но реакция матери мне не нравится. Совсем не нравится. — Мы поругались, — признаюсь.

Мать молчит. Долго.

Вижу, что она что-то обдумывает, несколько раз размыкает губы, чтобы что-то сказать, но так ничего и не произносит.

Откидываюсь назад, упираюсь затылком в холодную зелёную стену и вдруг слышу:

— Я знаю, что мы не были идеальной семьёй, Никита, — тихий голос матери хорошо слышно в тишине коридора, и я делаю знак Игорю, чтобы он с парнями ушёл. Мать дожидается пока мы остаёмся наедине и продолжает, повернувшись ко мне: — Но он твой отец. И я надеюсь, ты понимаешь, что сейчас не время для ссор и выяснения отношений.

Зачем она говорит это мне?

Чёртово предчувствие снова царапает изнутри.

— Я понимаю и ни о чём тебя не спрашиваю, — хотя мне очень хочется узнать причину, по которой мать перестала посещать меня и Анжи и запретила отцу приглашать нас к себе.

Мать молча кивает, но я чувствую недовольство, которое волнами исходит от неё.

Мой телефон вибрирует. Беру его в руку, читаю сообщение от Игоря… и мир сжимается до размеров этого проклятого экрана.

«Никита Андреевич, по камерам у вашего дома видно, что Андрей Николаевич заходил в ваш подъезд. Вышел примерно через час. Уехал один. Я запросил данные с камер в подъезде, жду».

Смотрю на дверь операционной. Потом на мать.

В груди — лёд.

Отец был у нас. Ночью. Когда меня не было.

Что он там делал?

Мерзкие мысли быстро отравляют моё сознание.

Перечитываю сообщение ещё раз. Строки плывут перед глазами.

Пальцы немеют. В ушах — гул.

Не могу сидеть. Резко поднимаюсь.

Холод пронзает каждую клетку.

— Ты куда? — голос матери режет тишину.

— Хочу кое-что проверить.

Она смотрит на меня с подозрением.

— Никита, что происходит?

— Пока не знаю, мама, — голос хриплый, чужой. — но выясню.

Иду к лифту.

За спиной остаётся дверь операционной, за которой отец борется за жизнь. А в груди у меня разрастается пустота, только адреналин кипит в горячей крови.

На лифте спускаюсь вниз.

Набираю Анжелику.

Гудок. Ещё один. Третий.

Она не берёт трубку.

Сбрасываю и набираю снова.

И опять спустя несколько гудков включается автоответчик.

— Чёрт! — выкрикиваю зло и выхожу из больницы. Холодный ветер бьёт в лицо. — Так. Ладно. Нужно ехать.

На такси быстро добираюсь до дома.

Внутри уже буря.

Когда открываю дверь квартиры, сердце уже колотится так, что, кажется, сейчас выпрыгнет.

Вхожу внутрь.

Тишина.

Гнетущая, ватная, неживая.

— Анжи? — зову в пустоту.

Никто не отвечает.

Прохожу в гостиную — пусто. Заглядываю на кухню — тоже никого.

Дверь в нашу спальню приоткрыта.

— Анжелика! — кричу и вдруг слышу какой-то приглушённый звук из ванной.

Бросаюсь туда, плечом толкаю дверь.

Жена согнувшись стоит над раковиной. Пальцы до побелевших костяшек сжимают её белый край.

Она плачет.

— Анжи...

Вздрагивает, а я медленно разворачиваю жену к себе, убираю светлые волосы с её лица… и вижу на её щеке яркий, багровый след от пощёчины…