Гуавовый сезон на исходе, поэтому теперь мы рыскаем по Будапешту, словно хищные животные. Мы тщательно прочесываем улицу за улицей, так старательно всматриваясь в кроны деревьев, что затекают шеи. Мы почти не говорим об этом, но я знаю, что все думают об одном: сезон кончается, и впереди нас ждут несколько долгих скучных месяцев, в которые нам ничего в Будапеште не обломится, — до следующего сезона.

Может, нам пора начать обшаривать дома, говорит Бастард как-то медленно и задумчиво.

Нет. Мы не шпана, говорит Гадноуз, и я чуть не аплодирую ему за то, что он в кои-то веки сказал дело.

Да, мы не такие, говорит Сбо.

Говорю вам, мы реально свое упускаем, говорит Бастард, и вид у него хмурый и серьезный.

Мы слоняемся по Квинсу, дорога под нашими ногами раскалена от солнца. Повернув за угол на Манделу, мы видим этого человека. Судя по форме, это охранник. Раньше мы не видели в Будапеште никаких охранников, поэтому сперва не очень понимаем, как с ним быть. Он подзывает нас своей черной дубинкой, и мы, поскольку мы слишком близко, чтобы развернуться и удрать, просто подходим к нему.

Так, и что же побуждает вас находиться на этой территории? говорит охранник. Мы совсем рядом, но он кричит, будто мы на горе Эверест. Он окидывает нас неприятным взглядом, и мы отвечаем ему таким же, не говоря ни слова, просто стоим и ждем продолжения.

Не пойму, то ли он хмурится, то ли просто урод. Он высокий, и его темно-синяя форма выглядит так, словно он нахлобучил ее впопыхах. На его левой руке — белая нашивка с изображением пистолета и словом «Безопасность», вышитым рельефными красными буквами, а на груди — церковный значок ХЦЗ[25]. Брюки едва доходят до щиколоток, ботинки не начищены. На нем черная шерстяная шапочка и такие же перчатки, несмотря на жару. Вид у него откровенно клоунский, и мы понимаем, что он пустое место; не будь мы так близко, наверняка стали бы дразнить его, смеяться и бросать камни.

Приказываю вам немедленно развернуться и отбыть в обратном направлении. Избавьте данное владение от своего присутствия и вернитесь в свою дыру, откуда выползли. Ни при каких обстоятельствах не попадайте впредь в мое поле зрения, вам ясно? Охранник указывает нам на дорогу. Он говорит это таким тоном, будто все здесь его, но мы понимаем, что даже дубинка у него в руках — не его, и если бы он не стоял на этой улице, то был бы никем.

Почему вы так разговариваете, вы ходили в университет? Мой кузен Фредди тоже ходил и умеет говорить высоким английским слогом, сообщает Гадноуз, но охранник на него даже не смотрит.

У вас уши вышли из строя? Охранник повышает голос. Затем чуть наклоняется, опуская лицо на один уровень с нашими. Идите своей дорогой сиюсекундно, говорит он, но мы не двигаемся.

Мы вас знать не знаем, говорит Бастард и сплевывает. Этого достаточно. Охранник встает в стойку, словно пес, которого дернули за хвост.

Кто тебе выдал разрешение совершать грязные действия на улице? Кто? говорит охранник. И тычет кривым пальцем в Бастарда, потом — в плевок и снова в Бастарда.

Вы что, из-за плевка ругаетесь? Нашу подругу рвало на этих улицах, говорит Гадноуз с гордостью в голосе. И почему вам не дали пистолет или сторожевую собаку? Что, если бы мы были вооружены и опасны? добавляет Гадноуз.

Я требую, чтобы ты немедленно это вытер, говорит охранник Бастарду с донельзя серьезным лицом.

У вас наручники хотя бы есть? говорит Гадноуз.

Чего вытереть? говорит Бастард.

Твою грязь; думаешь, можешь просто прийти сюда и осквернить это место, как сочтешь нужным? Ты знаешь, что я могу прямо сейчас совершить над тобой гражданский арест и переправить твою презренную персону в тюрьму? Тебе не терпится увидеть камеру изнутри, а, умник? Нарываешься, да? Хочешь, чтобы я тебя туда доставил? говорит охранник. Он надвигается на Бастарда, помахивая дубинкой, весь из себя грозный, будто сейчас отдубасит его.

Но как вы доставите его в тюрьму? Где ваша машина? У вас есть водительские права? говорит Гадноуз.

Ты, захлопни хлебало, идиот скрупулезный, не играй со мной. Я и тебя могу арестовать, говорит охранник, оглянувшись на Гадноуза и тыча в него дубинкой. Он думает, что Гадноуз над ним прикалывается, но Гадноузу реально интересно.

Ну, так где наручники и патрульная машина, или вы для этого вызовете полицию? Где ваша рация, можно посмотреть? Это правда, что там могут убить, в тюрьме? не унимается Гадноуз.

А на той неделе, когда к нам приезжал Секуру Тендаи, полиция его остановила на подъезде к городу, говорит Сбо.

Его заковали в наручники? Он сейчас в тюрьме? Его побили? говорит Гадноуз.

Нет, у него выпрашивали взятку, а потом просто отпустили, говорит Сбо.

Вы, прекратите общение. Немедленно. Обоих касается, слышите? Воздержитесь применять свои речевые органы, пока и если к вам не обратятся, говорит охранник Гадноузу и Сбо. Я тихонько хихикаю. А охранник снова обращается к Бастарду:

Ты считаешь, мальчик, это улица твоего отца? Видишь, вывеска гласит: «Мандела». Ты думаешь, он твой отец, так, что ли?

Но плевок высох, видите, показывает Стина туда, куда плюнул Бастард, и мы визжим, хлопаем и смеемся.

Значит, по-вашему, я средство развлечения, да? Думаете, я просыпаюсь утром и надеваю эту форму исключительно для вашего удовольствия? Думаете, у меня нет неотложных дел, ждущих меня, кроме вашей чепухи, да? говорит охранник, размахивая для внушительности длинными руками и дубинкой.

С каких это пор вы вообще стали охранять это место? Раньше мы вас никогда не видели, говорит Бастард, рассматривая свои ногти. Он с недавних пор их отращивает, не знаю зачем.

С тех пор, как ваши бескультурные отцы стали терроризировать этот район. Это ваши отцы приходят сюда, наживаясь на поте порядочных граждан, не так ли? Не так ли? А теперь вы разведываете это место от их имени, не так ли? Ну, вот что я скажу, пусть приходят, и я уменьшу им размер. Идите и приведите их прямо сейчас, слышите меня? Идите и приведите их, не завтра, не через три часа, а прямо сейчас, мне их надо, говорит охранник. Пот выступил на его носу, а на губах — пена, он переводит взгляд между нами, словно правда думает, будто у нас есть на него время. Я уже начинаю скучать и хочу вернуться к поиску гуав.

А правда, сколько вам платят? говорит Бастард. Он подходит к воротам, словно они его собственные, и прислоняется.

Прекрати, ну-ка прекрати, ты, жук навозный, слышишь? Не смей больше… убирайся, пошел отсюда, немедленно! шипит охранник.

Мы смотрим, как он семенит к воротам, подняв дубинку над головой, готовый к атаке. И начинаем кричать и свистеть. Он машет дубинкой на Бастарда, но тот отклоняется, отбегает и встает на безопасном расстоянии. Охранник устремляется за Бастардом, поскальзывается и спотыкается, чуть не падает, однако сохраняет равновесие. Он стоит и смотрит на Бастарда, а тот просто забавляется, потому что любит такое. По лицу охранника видно, что он выходит из себя, что если бы он мог достать Бастарда — руками или дубинкой, то как следует отделал бы его.

Вот поймаю тебя, пожалеешь, что на свет родился, жалкий ты, фатально непригодный биологический просчет, говорит он, и губы его дрожат. А затем поворачивается к нам, словно только что о нас вспомнил. Давайте, убирайтесь отсюда немедленно. Этому вас в школе учат, а? Вести себя как животные? Шевелитесь, разойдитесь! говорит он.

А мы больше не ходим в школу. Учителя уехали, вы вообще не знаете, что происходит? говорит Гадноуз. Охранник собирается что-то сказать, но замолкает и просто стоит, словно все его громкие слова испарились. Видно, он реально не понимает, что с нами делать.

Потом по улице к нам скользит красная машинка, и охранник срывается к другим воротам. Мы аплодируем ему и голосим, а затем разглядываем машину, типа это невеста. В отличие от Стины, я не разбираюсь в машинах, не могу сказать по виду, что это за марка, но даже мне ясно: машина интересная. Она низкая, как будто детская, и форма у нее странная — сплошь углы, ребра и заломы. Вблизи от нее такой звук, словно там что-то урчит под металлом. Стина кивает, присвистывает и смеется. Он был бы рад подбежать, обнять ее, заговорить с ней.

Охранник уже стоит у ворот кремового дома с большой спутниковой тарелкой и внушительной территорией. Мы смотрим, как он придерживает ворота, вытянувшись и выпятив грудь, словно за пару минут вдруг подрос и нарастил мускулы, — типа он и есть хозяин машины и просто одолжил кому-то покататься. Когда машина проезжает, мы видим машущую из окошка руку. Охранник машет в ответ и улыбается. Он продолжает махать и улыбаться, даже когда автомобильный зад скрылся из виду. В нашу сторону он не смотрит — явно избегает нас.

Окей. Больше делать нечего, идемте, говорит Сбо.

Да, уберемся подальше отсюда, пока он нас не арестовал, говорит Гадноуз, и мы смеемся.

Вот, прямо перед нами была «Ламборгини-Ревентон»[26], говорит Стина.

Когда я уеду жить к тете Фосталине, буду водить такую машину, видите, какая она маленькая, прямо для меня? говорю я. Я просто знаю, костями чувствую, что эта машина ждет меня в Америке, и кричу: Моя «Ламборгини», «Ламборгини», «Ламборгини-Ревентон»! Мой голос разносится по пустой улице, и я смеюсь и пускаюсь вприпрыжку.

Ой, да заткнись ты, говорит Бастард.

Давайте уже искать гуавы и оставим в покое этого клоуна, говорит Гадноуз.

На Джулиус-стрит мы наконец находим дерево с гуавами, слегка обобранное, но нам достаточно, и мы вовсю собираем их, а потом слышим этот дикий шум. Мы смотрим и видим, как по Джулиус течет толпа, словно злая черная вода, и тут же понимаем, что зря пришли сегодня в Будапешт. Они повсюду: идут, бегут, ломятся, выделываются, машут кулаками, мачете, ножами, палками, и всяким оружием, и национальными флагами, так что Будапешт содрогается от их рева:

Убей бура[27], фермера, хиву[28]!

Вселяй страх в сердце белого человека!

Белый человек, тебе здесь не место, уходи к себе домой!

Африка для африканцев, Африка для африканцев!

Убей бура, фермера, хиву!

Они убьют нас, говорит Сбо. Я не вижу ее лица, потому что она сидит на ветке прямо за мной, но понимаю по дрожащему голосу, что слезы уже льются по ее щекам и скоро затекут в рот.

Я не хочу умирать. Я хочу к маме, говорит она. И начинает завывать, словно радио, которое кто-то включил на полную громкость.

Заткнись, ты чего, хочешь, чтобы нас убили? говорит Гадноуз.

Тсс. Сбо, слушай, помолчи. Если не будем шуметь, если просто тихо тут пересидим, то они нас не увидят. Пройдут мимо, и мы потом уйдем, говорит Стина, словно он чья-то мамочка. Сбо перестает плакать, но все равно слышно, как она всхлипывает.

А, да ладно, нам они ничего не сделают. Я-то вообще не боюсь, говорит Бастард, и мы все глядим вниз, на него. Он сидит на толстой ветке, обхватив рукой ствол, его потрескавшиеся ступни болтаются в воздухе. Словно он просто актерничает и, может, даже ждет кого-то с камерой.

Не слышите, что ли, они белых людей ищут? Говорю вам, нас они не тронут, мы же не белые, говорит он. Мы смотрим, как он сплевывает, тянется за гуавой, вытирает ее о радугу на своей футболке и принимается быстро вгрызаться в нее.

А если они не найдут белых людей? говорит Гадноуз. Тогда придут за нами.

Чушь полная, они всегда находят белых людей, говорит Бастард.

Толпа тем временем разделилась на группы, они вышибают ворота и перескакивают через стены, проникают во дворы, дубасят по дверям и кричат людям, чтобы выходили. Они ведут себя как дикари, скандируют, вопят, скаля зубы и размахивая оружием, и я вспоминаю банду, которая пришла за Борнфри; они делали так же. Одна группа движется в нашу сторону. Они валят на землю ворота и проходят прямо под нами. Мы замечаем того самого охранника; у него отняли дубинку, руки связали за спиной. Теперь он бродит босиком и выглядит полным ничтожеством, какое он и есть. Мы точно засмеяли бы его, если бы не застряли на дереве.

Затем один из них останавливается, кладет на землю оружие и, пока мы гадаем, что он задумал, расстегивает ширинку, вынимает свою штуковину и начинает поливать наше дерево. Я сижу и дрожу. И хотя понимаю, что это ничего не даст, уже дважды помолилась Богу и Иисусовой матери — на всякий случай. Во рту у меня гуава, словно горький камень; не могу ни проглотить ее, ни выплюнуть. В голове крутятся разные мысли. Что мы будем делать? Что, если он посмотрит наверх? Что они сотворят с нами, если найдут?

Закончив отливать, он застегивает брюки, подбирает оружие и присоединяется к остальным. Я крепко держусь за дерево, потому что, кажется, вот-вот отключусь.

Ого! Видали, какая у него штуковина? шепчет Гадноуз. Мы молчим.

Когда я вырасту, у меня будет такая же, говорит он.

Открывайте! Если не откроете, мы выбьем дверь. Открывайте сейчас же, сейчас же, открывайте! орут они под нами. Затем один высокий в красном комбинезоне подходит к большому окну, помахивая топором. Мы слышим, как бьется стекло.

Они окно разбили! говорит Гадноуз.

Тсс, заткнись, шепчет кто-то.

Еще один налетает на дверь с мачете и принимается рубить со всей дури, другие пристраиваются рядом со своим оружием. Охранник стоит в сторонке, как бы давая понять, что не хочет никого провоцировать. Я размышляю о том, какое выражение сейчас на его лице и какими умными словами он все это описал бы. Они продолжают рубить, молотить, колотить, но дверь, не успев рухнуть, открывается, и все ликуют. Из дома выходят двое белых, мужчина и женщина, похожие на двух крыс, которых вытащили из норы.

Мужчина — высокий и толстый, в шортах цвета хаки, рубашке цвета хаки и шляпе цвета хаки, ну прямо школьник. Он босиком, и я впервые вижу, чтобы белый человек ходил босиком, как бы показывая, что обувь ему не по карману. Ноги у него такие волосатые, что хоть причесывай. За ним — женщина, такая худая, словно он съедает всю ее еду или у нее Болезнь. Она в черном платье и белых туфлях. Мы вообще не знали, когда залезли сюда, что тут живут белые люди.

Затем раздается такой резкий звук, и из дома показывается что-то маленькое и беленькое, похожее на игрушку.

Что это? спрашивает Гадноуз. Сперва никто не отвечает, потому что мы смотрим, пытаясь понять.

С четырьмя ногами, с хвостом, гавкает, хотя как-то странно, говорит Стина.

Это же собака! говорит Сбо. Я знаю, собачка такая!

И тогда до меня доходит, что это реально должна быть собака, а издаваемый ею звук — лай. Просто чудной какой-то, словно собачка играет либо вообще не привыкла лаять. Я никогда не видела такой мелкой собаки. Я начинаю смеяться, но затем вспоминаю, где нахожусь и что происходит. Собачка бросается на бандитов — типа готова разорвать их, а потом резко останавливается и стоит, заливаясь писклявым лаем. Бандиты хохочут. Слушая их, можно подумать, будто они проснулись утром и решили, что именно это им и нужно сегодня: просто закинуть головы и хохотать во всю глотку. Слушая этот хохот, и не подумаешь, что они способны орудовать всякими штуками и резать людей, заливая все кровью.

Но это не похоже на собаку, это игрушка какая-то, даже лаять не умеет. Как она сможет укусить кого-то или убить? Как будет охотиться? говорит Гадноуз.

Это собака белых людей, ей положено быть странной, говорит Бастард.

Я ее вообще не испугался бы, говорит Гадноуз.

Затем белая женщина наклоняется и подбирает собачку. Она прижимает ее к груди, словно младенца. Банда снова хохочет; я все думаю, что они сейчас побросают оружие и станут пихать друг друга, давясь со смеху, или типа того. Однако человек в розовой рубашке выхватывает собачку и кидает ее кому-то, а тот ловит ее и кидает кому-то еще. Они делают вид, будто играют в нетбол, подбадривая друг друга и перебрасывая собачку.

Женщина с негодованием вскидывает руки. Она вроде бы что-то говорит. Нам не слышно из-за шума, но ясно, что она умоляет их отпустить собачку. Наконец один из них, поймав собачку, отходит на несколько шагов от остальных, к нашему дереву.

Идет сюда, увидит нас, шепчет кто-то, но неожиданно он останавливается. Бросает на землю свой мачете, берет собачку за одну лапу, и она болтается в воздухе как тряпка. Затем он отходит на пару шагов и взмахивает ногой. После отводит ногу назад, и мы понимаем, что сейчас он наподдаст собачке.

Он собирается… начинает говорить кто-то. Но тут нога мужчины взлетает и наносит удар. Мы слышим резкое «бху», и собачка летит по воздуху, словно у нее выросли крылья. Она летит, и летит, и в конце концов шлепается где-то за стеной, громко взвизгнув. Бандиты прыгают от радости, свистят, скандируют и голосят: гол!

Чего вы хотите? кричит белый человек, и всем ясно: будь у его голоса зубы, он бы их живьем сожрал. Тогда от общей группы отделяется один — единственный мужчина вообще без оружия, — подходит к белому человеку и протягивает лист бумаги. Протягивает, будто взятку, медленно и уважительно, как и положено при общении с белыми людьми. Мы видим, как белый человек выхватывает у него бумагу, раскрывает ее и какое-то время смотрит, а потом лицо его багровеет, точно его готовят.

Что это такое? Что это такое? говорит белый человек, тыча пальцем в бумагу. В его голосе звучит такой гнев, будто внутри сидит лев. Он нависает надо всеми, выставив голову вперед, словно вот-вот что-то сделает. Женщина стоит за ним, заламывая руки.

Читать не умеете? Вы принесли английский в эту страну, а теперь хочите, чтобы вам его разъяснили, ваш же язык, вам не стыдно? говорит один из них. Охранник переминается с ноги на ногу — наверное, хотел бы, чтобы его попросили прочесть бумагу; думаю, он с радостью это сделал бы.

Бред какой-то! Это незаконно, я владею этой собственностью, у меня, блядь, бумаги на нее, говорит белый человек. Лев внутри него ощетинился.

Мы в курсе, сэр. Извините, но таковы уж времена, знаете ли. Они меняются, вы же знаете. Может, когда-нибудь вы поймете, знаете, что так надо, произносит новый голос. Он такой мягкий, как у женщины, и я вытягиваю шею, пытаясь посмотреть, что это за мужчина говорит таким голосом.

Ты, кончай задабривать этих людей, я всегда говорю тебе это! И завязывай со своим паршивым колониальным мышлением, зачем ты называешь его «сэр», он что, твой отец? Ты ведешь себя как эта продажная шкура, говорит с видом босса мужчина в красном комбинезоне. Он указывает на охранника, продажную шкуру, и тот съеживается.

А ты, глупый белый, нам без разницы, слышал? Если ты не привез эту землю с собой на корабле или на самолете оттуда, откуда сам явился, то нам, блядь, без разницы, говорит босс. И помахивает топором перед лицом белого.

Слушайте…

Что, вы слышите его, Сыны земли, вы вообще его слышите? говорит босс, оглядываясь на банду через плечо. Настоящий белый человек! У него кишка не тонка сказать черному человеку, чтобы тот слушал его в своей же стране. Кто-нибудь, пожалуйста, объясните этому белому, что здесь, блядь, не Родезия[29]! говорит босс. Он уже повернулся к банде и разговаривает с ними, держа в руках топор. Голову поднял, словно и к нам обращается. Лицо у босса самое обычное; кожа цвета земли. Он снова поворачивается к белому и взмахивает топором.

Имей в виду, колонист поганый, отныне черный человек не будет тебя слушать, понял? Это страна черного человека, и теперь тут черный человек решает. Африка для африканцев, говорит босс под бурные аплодисменты.

Кто вы такие? говорит белый, смерив босса взглядом. По его голосу ясно, что он его презирает, всех их презирает, а если бы увидел нас, то и нас презирал бы.

Ты его не знаешь? Это помощник комиссара полиции Обей Марима, и следи за тоном, белый, потому что с ним так говорить не надо, говоришь как пердишь, произносит хриплый голос.

Нет, это вы послушайте, говорит белый, словно не слышал, как босс ему сказал, что слушать теперь нужно черных.

Я африканец, говорит он. Это, блядь, и моя страна тоже, здесь мой отец родился, я здесь родился, как и вы! В его голосе — столько боли, словно у него закипает кровь. Лев показал клыки. Вены на его шее натянулись, как тросы, лицо потемнело от гнева. Но никто его не слушает. Все просто заходят в дом, голося об Африке для африканцев. Белые мужчина с женщиной остаются на месте, рядом с охранником, похожие на грустные растения, — они просто стоят и смотрят на банду; может, они боятся оружия и поэтому не пытаются остановить их и не идут за ними в дом.

А что конкретно значит «африканец»? говорит Гадноуз.

Тсс, гляди, говорит Бастард.

Белый человек начинает рвать бумагу на кусочки; он ее рвет, рвет, рвет и бросает обрывки на землю. Затем принимается топтать их, быстро перебирая своими ножищами. От них поднимаются облачка пыли. Он как бы танцует, топ-топ-топ, будто слышит звук барабана у себя в голове. Женщина смотрит на него, но ничего не делает.

Потом, будто этого мало, белый человек опускается на землю и начинает молотить по ней кулаками; он молотит и молотит, как Профет Ревелэйшнз Битчингтон Мборро, когда сражается с демоном. Я представляю, как белый человек разбивает себе руки в кровь и коричневая земля выпивает ее. Наконец он останавливается — может, потому, что выбился из сил, — но продолжает стоять на четвереньках, качая золотистой головой, словно никогда больше не поднимет ее; женщина опускается рядом с ним на колени и кладет руку на его широкую спину — может, собираясь помолиться за него. Затем ее плечи содрогаются, содрогаются и содрогаются, как если бы она оплакивала весь мир. Охранник просто стоит и смотрит. Сбо снова начинает всхлипывать.

Ты что, плачешь из-за белых людей? Они твои родные? говорит Бастард.

Они же люди, ты, жопа! говорит Сбо таким жестким, жгучим голосом, какого мы у нее сроду не слышали, и я чуть не падаю с дерева, потому что никто никогда не называл так Бастарда. Никто и никогда. Я жду, что он сделает, но он смотрит на Сбо со смущенным видом.

Что они собираются делать? говорит Гадноуз, и сразу после этого мы слышим, как что-то разбивается. Белые мужчина с женщиной все так же стоят на коленях, словно даже не слышат шума, а охранник нервозно ходит кругами. Не знаю, почему он не убегает, ведь ноги у него, в отличие от рук, не связаны.

Может, они убивают вещи, говорит Гадноуз сам себе. Мы сидим и слушаем, как что-то разбивается, грохает, падает и ломается.

Я хочу быть там, тоже фигачить вещи, говорит Бастард и смеется. Он вынул карманный ножик и режет дерево, оставляя свою метку.

А я иду домой; мне надо было остаться с Чипо, так что я иду домой сию минуту, говорит Гадноуз таким тоном, словно он по горло сыт этими играми.

Погоди. Пусть сперва они уйдут, говорит Стина. К тому же посмотри на белых, они еще там и увидят нас.

Мне все равно, я ухожу. И вообще, в Будапешт больше ни ногой, говорит Гадноуз. Он начинает слезать, но Стина соскальзывает со своей ветки, как змея, вытягивает руку и хватает Гадноуза за футболку с надписью «Не дуйся, тусуйся». Рвется ткань. Мы молча сидим и ждем, Стина держит Гадноуза за футболку, точно бешеного пса, которого нельзя спускать с поводка. Бастард закончил резать дерево. Вырезал «Бастад»; пропустил «р», но вряд ли он знает, как правильно.

Спустя долгое время, когда мы уже устаем сидеть на дереве, они заканчивают все ломать и выходят из дома. Первым идет босс, топор болтается у него на поясе. Они уже почти не шумят и даже выглядят слегка уставшими. Словно изгоняли демонов и чертей. Ничего не говоря белым, они просто хватают их и уводят вместе с охранником, как скот. Когда все проходят под деревом, женщина поднимает взгляд — будто Бог шепнул ей, будто кто-то подсказал, что мы тут. Я вижу, как черная тень набегает на ее красивое лицо; типа она хамелеон, который пытается сменить цвет и стать как мы.

Я не могу отвести взгляд от глаз женщины, но мне стыдно, что она видит нас на своем дереве, и стыдно за нее — из-за того, что мы видим, как их уводят. Черная тень не сходит с ее лица, и она все смотрит на нас, словно хочет сорвать глазами с дерева, и я начинаю думать, что мы сейчас свалимся, если она продолжит так смотреть. По этому взгляду понятно — ведь глаза умеют говорить, — что она нас ненавидит, не немножко, а изо всех сил. Она смотрит на нас молча; они проходят мимо, и мы выдыхаем.

Куда они их ведут? говорит Гадноуз своим обычным голосом.

Может, собираются убить, отвечает он сам себе. Может, отведут их в лес, чтобы никто не услышал их криков о помощи, и убьют там.

Убедившись, что они ушли-ушли, мы быстро слезаем с дерева и идем прямиком к дому. Мы впервые входим в дом белых людей, поэтому останавливаемся в дверях, словно не знаем, как входить в дверь. Гадноуз, который шел первым, вытирает ноги о коврик с надписью «Вытирайте лапы», но остается стоять. Бастард отталкивает его и заходит в дом, типа он настоящий хозяин и у него есть ключи. Мы все вваливаемся вслед за ним.

Внутри нас обдает холодным воздухом, и мы прикрываем ладонями голые руки, чувствуя мурашки. Мы осматриваемся в удивлении.

С чего здесь так холодно, когда снаружи жара? говорит Сбо шепотом, но никто не отвечает ей, потому что не знает. Кругом все поломано. Стулья, телик, большое радио, прекрасные непонятные вещи. Мы стоим среди обломков; никто этого не говорит, но нас угнетает такой бессмысленный разбой, нам кажется, что они уничтожили наши вещи.

В гостиной мы замираем перед большой маской, висящей на стене, и глазеем на черное лицо с пустыми глазницами. Лицо длинное, узкое, брови и губы обведены белым. Лоб высокий, слегка выпуклый, разделенный посередине желтыми точками. Нос длинный, а круглый рот открыт, словно вопит. В довершение всего на макушке растет рог.

Бастард перешагивает через разбитую мебель и снимает маску со стены. Он закрывает ею лицо и начинает лаять, как собачка белых людей.

Так делают язычники, они носят подобные штуки, об этом нам рассказывал в церкви Профет Ревелэйшнз Битчингтон Мборро, говорю я Бастарду, но он не убирает маску и все так же лает, лает и лает. Это не смешно, и никто не смеется. Мы выходим из гостиной и оказываемся в другой большой комнате с длинным столом, который теперь разбит, и множеством стульев, валяющихся повсюду. В центре потолка висит большая люстра, разбитая сбоку.

Зачем им две гостиные? говорит Гадноуз.

Это не гостиная, а столовая, говорит Бастард. Не путайся у меня под ногами и кончай задавать отстойные вопросы.

Мы пробираемся по комнате и останавливаемся у стены, увешанной фотографиями, которые не тронули.

Почему белые любят фоткаться? говорит Гадноуз.

Потому что они прекрасны, говорит Сбо.

Фотки?

Нет, белые люди.

На фотографиях мы видим женщин в длинных платьях и прикольных шляпах. Парень скачет на черной лошади; он выглядит счастливым, чего не скажешь о лошади. Мужчина стоит возле длинной скалы, целясь из ружья. Он закусил нижнюю губу от напряжения, как будто у него, типа, запор и он никак не сходит. Другой мужчина одет в солдатскую форму и держит в руке красный берет. На левой стороне его груди поблескивают металлические штуковины. В объектив он смотрит как-то растерянно. Мужчина в одежде цвета хаки стоит перед маисовым полем. Мужчина и женщина женятся в окружении счастливых людей с выпивкой в руках.

Тут как в музее, говорит Сбо. Так делают в музее — смотрят на картины и вещи.

Это называется галерея, говорит Стина.

На огромной фотографии, занимающей большую часть стены, изображен высокий худой мужчина с седеющими волосами, зачесанными набок; на нем — костюм под цвет его голубых глаз. В одной руке он держит чашку с блюдцем. Свободную руку он чуть поднял, словно что-то говорит ею. Под ним видны слова: «Дост. Иэн Дуглас Смит; родезийцы никогда не умирают». На следующей фотографии карапуз держится за руки с обезьянкой. Они, словно близнецы, наряжены в одинаковые синие штуки — полурубашки-полужилеты.

Рядом с близнецами, с другой фотографии, улыбается симпатичная женщина с округлым лицом. Она вся в побрякушках: на голове сверкает корона, на шее — ожерелье, серьги — в том же стиле. Фотография не такая уж интересная, да и женщина не такая уж красавица, но мы все стоим и глядим на нее, запрокинув головы, типа, как на флаг.

Почему у нее такой вид? говорит Бастард.

Какой? говорит Сбо.

Словно эта штука тяжелая, говорит Бастард.

Это называется корона, говорю я. А ее называют королевой. Я ее знаю.

Откуда ты ее знаешь? говорит Бастард.

Она была у нас дома. Давным-давно.

Врешь ты все. Что вообще белый человек мог забыть в твоем отстойном доме? говорит Бастард.

А вот и не вру. Была у нас под кроватью. Под кроватью Матери Костей.

Королева была под кроватью твоей бабушки? говорит Гадноуз.

Ц-ц-ц. Сбо цокает и втягивает воздух.

Ее лицо было на тех британских деньгах, которые Мать Костей держала в своей Библии под кроватью. Поэтому я ее знаю, говорю я.

Эта корона у нее на голове тяжеленная, вот она так и улыбается — будто объелась неспелых гуав. А тяжелая она потому, что из золота, говорит Гадноуз.

Я думала, короны делают из терновника. Я видела такую на картинке в Библии, где убивали Иисуса, говорит Сбо.

Может, ты видела другую Библию. В той, что видел я, Иисус был в настоящей короне, тоже из золота. Оно и понятно, его отец ведь владеет всем миром, говорит Гадноуз.

Оба вы врете, золото не тяжелое, и никто не станет носить его на голове, говорит Бастард.

Откуда ты знаешь? говорит Гадноуз.

Мне дядя Джабу говорил. Он работал в шахте, помнишь? Он говорил, что оно желтое и блестит, а что тяжелое — ни разу не говорил. Он собирался принести нам, показать, но потом его застрелили эти сраные солдаты, говорит Бастард, и по голосу ясно, что он понтуется.

Мы знаем эту историю. Ты уже рассказывал, говорит Сбо.

Да, но я не рассказывал, как они пытались спрятать его тело. Это во всех газетах было, продолжает Бастард, но мы уже переходим в другую комнату. Я вспоминаю изуродованные руки кузена Макоси, когда он тоже работал в шахте. Оглянувшись, вижу, как Бастард стоит и поправляет свою афро, словно у него на голове корона.

В спальне все тоже переломано, но мы залезаем на кровать и прыгаем на ней — все, кроме Сбо, которая замирает перед разбитым зеркалом и красит губы красным, а потом прыскается из голубой бутылочки с парфюмом. Мы прыгаем, прыгаем и прыгаем, пружины подбрасывают нас так высоко, что мы каждый раз почти достаем руками до белого потолка. Потом, устав прыгать, мы забираемся под простыни, закрываем глаза и храпим. Кровать мягкая и пахнет так приятно, что мне совершенно не хочется вставать с нее.

Мы как Голдидоги, говорю я из-под простыней. Три медведя приближаются, добавляю я, но все молчат, и я понимаю, что они просто не читали эту историю в школе.

Давайте заниматься взрослым делом, говорит Сбо, и мы хихикаем. Теперь у нее такие губы, словно она пила кровь, и пахнет богато. Мы неловко переглядываемся, словно впервые видим друг друга. Затем Бастард забирается на Сбо. Гадноуз лезет на меня, но я его отпихиваю, потому что хочу Стину, а не голозадого Гадноуза. Стина забирается на меня и спокойно лежит, и мы все смеемся и смеемся. Я чувствую, как он давит на мой живот своим тяжелым телом, и думаю, что буду делать, если живот лопнет и кишки брызнут во все стороны.

Мы валяемся, хихикая и занимаясь взрослым делом на мягкой кровати белых людей, как вдруг слышим звонок. Мы подскакиваем и осматриваемся, не зная, что предпринять.

Что это? говорит Гадноуз.

Телефон, говорит Стина.

Телефон! Телефон! Телефон! голосим мы и выбегаем из спальни на звук. Мы ищем телефон в гостиной и быстро находим под полотенцем. Стина открывает его и говорит: Хэллоу. Затем смеется и передает Сбо, она тоже смеется и передает Бастарду, а тот смеется и передает мне. Мой английский получше, чем у других, и я говорю: Халлоу, как ваши дела, чем я могу помочь вам в этот день?

Кто это? говорит женский голос. Интонация удивленная, как и бывает, когда ты слышишь что-то, чего не ожидаешь.

Это я, говорю я.

Что? Кто вы?

Дарлинг.

Дарлинг?

Да, Дарлинг.

Окей, это шутка? Откуда у вас этот телефон?

Нет, это не шутка, а телефон у меня от Бастарда, говорю я.

Бастарда? Окей, подождите, вы можете просто передать телефон хозяйке?

Хозяйка не здесь.

А где она? Где они?

Мы не знаем. Они их увели.

Что? Кто это мы? Кто их увел? Я слышу по ее голосу, что она, похоже, хмурится. И отмечаю, что не использовала слово «мэм», как нас учили в школе, и мне почти хочется начать разговор заново, чтобы сделать все правильно.

Банда, мэм, говорю я, исправляясь.

Какая банда?

Которая с оружием и флагами, мэм.

Куда они их увели?

Я не знаю, мэм.

Господи, Дэн, ты можешь выяснить, что происходит? Я позвонила маме с папой, а подошел какой-то стремный африканский ребенок, говорит женщина какому-то Дэну.

Все смотрят на меня — типа я важная птица, и я сама довольна, что наконец разговариваю с белым человеком, чего сроду не делала. Хотя и неправильно. Затем возникает новый голос, мужской. Он говорит на моем языке, и я смеюсь; раньше я ни разу не слышала, чтобы белый человек говорил на моем языке. Звучит забавно, но я слегка разочарована, потому что хочу продолжать говорить по-английски.

Белый человек спрашивает у меня, что произошло, и я ему все рассказываю, только не упоминаю, что мы тырили гуавы. В конце концов он говорит, чтобы я положила телефон на место и чтобы мы уходили из дома, потому что это не наш дом и мы не имеем права находиться здесь. Я закрываю телефон и убираю обратно, под полотенце, где мы его нашли, но не передаю другим слова мужчины о том, что надо уходить. Я уже размышляю, сколько людей из Парадайза могли бы жить в таком большом доме. Может, пять семей, может, восемь.

На кухне из кранов льется вода, и мы их закрываем. Стол и стулья перевернуты, а тарелки, чашки, чайники и приборы валяются на полу. Мы открываем холодильник и с удивлением обнаруживаем, что его не тронули. И тут же набрасываемся на хлеб, бананы, йогурт, напитки, курицу, манго, рис, яблоки, морковь, молоко и все, что там есть. Мы едим то, что никогда не видели, названий чего даже не знаем.

Ми зобили уилки, ми зобили уилки, передразнивает Гадноуз акцент белых людей, и мы хихикаем. Он направляется к буфетам и роется в них, роется, роется и возвращается с блестящими вилками и ножами, и после мы едим уже как культурные белые люди. Не попадая вилкой в рот, смеемся, а затем отбрасываем приборы и снова едим руками. Мы набиваем и набиваем животы, набиваем до тех пор, пока еле можем дышать.

Я хочу какать, говорит Гадноуз, и мы все выходим с кухни на поиски туалета. Наши животы так раздулись, что готовы лопнуть. Мы передвигаемся как слоны, потому что отяжелели и устали от еды. Туалет мы находим в конце длинного коридора. Там стоит большая белая круглая штуковина, в которой они купаются, а еще есть стеклянный душ, разное мыло, приборы и какие-то вещи. Но мы чуем жуткую вонищу, смотрим в другую сторону и видим там, возле унитаза, коричневые слова «Чорная сила», написанные фекалиями на большом зеркале.