Сегодня мы раз и навсегда уберем живот Чипо. Во-первых, он мешает нам играть, а во-вторых, если мы дадим ей родить, то она просто умрет. Мы слышали вчера, как женщины говорили о Носизи, низенькой светленькой девушке, которая увлеклась мужем МаДумэйн, когда МаДумэйн уехала в Намибию работать сиделкой. Так вот, Носизи умерла при родах. Роды только так убивают.

Из хибары мы выходим тишком, чтобы взрослые не узнали. И не берем мальчишек, Бастарда, Гадноуза и Стину, потому что это чисто женское дело, так что идем лишь я, Сбо и Форгивнесс. Форгивнесс нам не то чтобы подруга-подруга, ее семью принесло в Парадайз недавно, и, значит, она тут не своя. Плюс ко всему она вообще не как мы; если к ней присмотреться, то видно, что кожа у нее слишком светлая, а волосы как будто не знают, хотят они кудрявиться или нет. Может, она просто родилась такой, а может, Бог не смог решить, сделать ее черной, белой или вовсе альбиноской. Мы пока присматриваемся к Форгивнесс, но сегодня берем ее с собой, потому что нам со Сбо нужен кто-то еще — Чипо сама не справится.

Мы устраиваемся под мфафой за Хэвенвэем; дерево дает хорошую большую тень. Для начала Сбо расстилает на земле нцаро своей мамы. Она не говорит, как взяла нцаро, но мне и так ясно, что стырила, ведь ни одна мать в Парадайзе не даст свои вещи, чтобы их изваляли в грязи. Чипо не теряет времени, наверное, потому, что боится умереть; она быстро забирается на нцаро и ложится на спину, жмурясь от солнца.

Я начинаю собирать маленькие камни, но, набрав штук семь, передумываю. Выбрасываю их и принимаюсь собирать камни покрупнее. Я еще не решила, что именно мы будем с ними делать, но, поскольку никто меня не спрашивает и не останавливает, собираю и собираю. Собираю. Может, мы расшибем ими живот, не знаю. Довольно скоро возле Чипо, у ее плеча, образуется аккуратная кучка. Я похлопываю по кучке, проверяя ее устойчивость.

Форгивнесс нашла ржавую вешалку для одежды и возится с ней. Мы не спрашиваем ее, для чего, но я прислоняюсь к дереву и смотрю, как она ее раскурочивает. Прикусив нижнюю губу, она раскручивает вешалку, не желающую поддаваться. Из-за куста появляется Сбо с помятой металлической кружкой, половиной коричневого мужского ремня и круглой лиловой штукой, совершенно непонятной. Она выкладывает добычу рядом с моими камнями, и все вместе выглядит довольно внушительно. Чипо лежит и улыбается нам, и мы знаем: она рада, что не умирает, как и то, что не дадим ей умереть.

Ты не хочешь пописать? говорит Сбо, глядя на меня.

Нет. Не знаю, а что? говорю я.

Потому что нам нужна моча, говорит она.

Нам нужна моча?

Ну, я могу пописать, говорит Форгивнесс, но Сбо даже не смотрит на нее.

Я писала прямо перед выходом, так что во мне мочи не осталось, говорит Сбо.

Я сказала, я могу пописать, снова говорит Форгивнесс, повышая голос. Она почти закончила разбирать вешалку.

Я тебя слышала; думаешь, я глухая? Это должна быть моя моча или Дарлинг, не забывай, мы тебя еще не знаем, говорит Сбо, и я улыбаюсь, радуясь, что она сказала это Форгивнесс.

Ну, тогда я пописаю, говорю я, чувствуя свою важность. Я хочу пописать.

Писай сюда, велит Сбо, протягивая мне мятую кружку. Внутри — паук и паутина, поэтому я беру палку, чтобы раздавить паука, но потом решаю перевернуть кружку и постучать о камень. Паук уползает, и я счищаю паутину палкой. Затем ставлю кружку на землю и сажусь над ней, повернувшись ко всем спиной, чтобы не смотреть никому в глаза, когда буду писать.

Сначала из меня течет по капле; так обычно и бывает, если кто-то глядит, как ты писаешь. Я выдавливаю еще несколько капелек, словно лимон выжимаю, а после крепко зажмуриваюсь и сосредоточиваюсь.

Что ты так долго? говорит Форгивнесс, недовольная такая, типа она тут самая главная.

Оставь ее в покое, не твоей же штучкой она писает, говорит Сбо. И когда я уже начинаю думать, что ничего не выйдет, у меня получается, поэтому я поворачиваюсь и зыркаю на Форгивнесс выразительно, как бы говоря: Ну скажи еще что-нибудь, угу, угу. Потом аккуратно беру кружку, теперь уже теплую, с пеной примерно до половины. Я протягиваю кружку Сбо, она бросает туда щепотку земли, размешивает палкой и протягивает Чипо, которая садится, берет ее и молча выпивает.

Сбо велит Чипо снова лечь, а сама садится на корточки и задирает ее платье до самой груди, оголяя растущий живот. Под платьем на Чипо надеты мальчиковые трусы цвета хаки. На бедре у нее — длинный шрам, это она напоролась на сломанную ветку, когда мы тырили гуавы и внезапно возникшие хозяева дерева гнали нас до самой дороги. Мы со Сбо начинаем тыкать пальцами в живот Чипо. Спереди он твердый, словно она камней наглоталась, а по бокам мягкий.

Щекотно, говорит Чипо — к ней уже вернулась речь. Она закрывает лицо руками и так хихикает, что я перестаю нажимать на живот и перехожу к подмышкам, где реально щекотно. Чипо хихикает и хихикает, пока слезы не выступают на глазах, а Форгивнесс не говорит: Тсс, если будете слишком шуметь, то нас найдут. Я перестаю щекотать Чипо и пронзаю Форгивнесс взглядом: кем она себя в самом деле считает?

Сбо перешла к массажу, и я тоже. Мы мнем и мнем бока Чипо, пока та не закрывает глаза. Из уголка ее рта течет слюна, и я говорю ей вытереть, потому что смотреть противно.

Так делают парамедики, говорит Сбо. Я думаю: что за парамедики? Не могу вспомнить, поэтому помалкиваю. Форгивнесс тоже ничего не говорит, и я понимаю, что и она не понимает.

Я видела по телику в Хараре[20], когда гостила у Секуру Годи. Парамедики работают в американской больнице. Чтобы сделать все правильно, нам нужны новые имена. Я доктор Буллет, она красавица, а ты доктор Роз[21], он высокий, говорит Сбо мне.

Ты сказала — он, а я не хочу быть мужчиной, говорю я.

Ну, других женщин я не помню, будешь либо им, либо никем, говорит Сбо, делая ладонью режущее движение по животу Чипо.

А ты, ты доктор Каттер[22], говорит Сбо Форгивнесс, и Форгивнесс сплевывает, игнорируя Сбо.

А я кто? спрашивает Чипо.

Ты, ты пациентка. Пациенток зовут просто пациентками, говорит Сбо.

Доктор Каттер закончила разбирать вешалку; теперь она занята тем, что распрямляет ее. Я думаю о том, что мы с доктором Буллет собрали камни, металлическую кружку и ремень, а теперь трем живот пациентке без доктора Каттер, которая, похоже, отлынивает.

Почему ты вообще ничего не делаешь? спрашиваю я доктора Каттер.

Что? Не видишь, я с этим занята! говорит она, тыча вешалкой прямо в мою голову, словно хочет выколоть мне глаз. Я втягиваю воздух через зубы и отмахиваюсь от нее.

И че? Это ничего не значит, говорю я. Посмотри, сколько мы с доктором Буллет уже сделали, смотри, что сейчас делаем.

Ну, вам понадобится вешалка, чтобы избавиться от живота.

Кто это тебе сказал? говорит доктор Буллет.

А вот и не понадобится, врет она, говорю я.

Да не вру я. Без вешалки у вас не получится, это всем известно. Даже камням этим и то известно. Это, типа, здравый смысл, говорит доктор Каттер.

Пациентка приподнимается, опершись на локти. Она прищуривается, глядя на доктора Каттер, но ничего не говорит. Затем ложится обратно и смотрит вверх, может, на ветви, может, на небо. Доктор Каттер берет камень, идет к плоскому валуну и начинает стучать по вешалке, выпрямляя ее. Разлетаются искорки.

Что именно ты будешь делать с вешалкой? говорю я.

Убирать живот, говорит доктор Каттер.

Да, мы поняли, но как? говорит доктор Буллет.

Увидите, говорит доктор Каттер.

Мои руки устали массировать живот пациентке, поэтому я прекращаю и просто сижу на корточках. Доктор Буллет не останавливается; она все массирует и массирует. Затем приближает ухо к животу, и я ее не спрашиваю, что она делает, слушая вот так живот.

Жаль, у меня нет стетоскопа, говорит доктор Буллет, а я даже не знаю, что это такое.

Я хочу куклу, говорит пациентка. Хорошую куклу с батарейкой, которую можно выключить, когда надо, чтобы она прекратила плакать.

Когда я уеду жить к тете Фосталине в Америку, я пришлю тебе куклу. Там много классных вещей, говорю я. Пациентка просто смотрит на меня, будто я вообще ничего не сказала.

Доктор Каттер заканчивает с вешалкой и кладет ее рядом с пациенткой. Вешалка выглядит совершенно прямой, словно всегда была такой. Затем доктор Каттер садится на колени и хочет стянуть с пациентки мальчиковые трусы.

Стой, что ты делаешь? спрашивает пациентка, хихикая, но доктор Каттер продолжает стягивать трусы. Пациентка садится и натягивает их обратно.

Я спросила, что ты делаешь? повторяет пациентка. Ей уже не до шуток.

Снимаю с тебя трусы. Ты должна быть голой, говорит доктор Каттер, вся из себя серьезная.

Нет, не должна. Если я сниму трусы, ты увидишь мою штучку, говорит пациентка и скрещивает ноги. Она смотрит на доктора Буллет и на меня, как бы спрашивая, надо ли ей снимать трусы. Я хмурюсь и качаю головой, и она опускает платье на бедра.

Зачем тебе видеть ее штучку? У тебя разве своей нет, что ты так хочешь на ее посмотреть? говорит доктор Буллет.

Потому что так надо. Вешалку просовывают через штучку. Засовывают, пока она вся не исчезнет; она заходит вглубь живота, где младенец, цепляет его, и дальше его вытягивают. Я знаю, потому что подслушала, как сестра болтала об этом с подругой, говорит доктор Каттер. Она держит вешалку в воздухе, поднимает ее и крутит так и сяк, показывая, как все это делается. Мы некоторое время молчим, глядя, как танцует проволока, и соображаем. По лицу доктора Буллет мне не ясно, станем мы проворачивать это или нет. Она смотрит вверх, на дерево, крепко сжав губы, похоже, задумавшись.

Ну, а это больно или нет? говорит наконец доктор Буллет.

Откуда я знаю? Я же сама этого не делала. Но мы никого не режем, так что какая может быть боль? говорит доктор Каттер.

Врешь ты, говорит пациентка. Бедра ее сжаты, а лицо искажено, словно вешалка уже внутри нее. Я вижу, как глаза ее расширились от страха. Они напоминают мне глаза той женщины, болтавшейся на дереве, с которой мы сняли туфли.

Окей. Ты хочешь умереть или нет? спрашивает доктор Каттер голосом типа хватит-чушь-пороть.

Разве непонятно, что, если засунуть в нее вешалку, то будет кровь? Нам надо без крови, а то люди узнают, говорит доктор Буллет.

Ну, а как тогда? спрашивает доктор Каттер. Она берет вешалку и ковыряет ею землю. Грязь летит на мое платье. Я ее стряхиваю. Доктор Каттер встает и уходит. Мы смотрим, как она останавливается у куста и расставляет ноги. Затем задирает платье и начинает писать.

Я не вижу, как приближается Мать-Любовь, но вдруг чую запах лимона, поднимаю взгляд, а она уже возвышается над нами подобно башне, и ее длинная тень ложится на все вокруг. Она хмурится и оглядывается, морща нос. На ее зеленом платье порхают желтые бабочки. Мы пытаемся встать, но она велит нам не двигаться.

Иисус Христос, что здесь происходит? спрашивает Мать-Любовь. Я замечаю, как Форгивнесс прекращает писать и порывается убежать, но Мать-Любовь подзывает ее и указывает пальцем на землю возле Сбо. Форгивнесс садится, точно собачка, которой приказали сидеть. Я заламываю руки и размышляю, что будет, если Мать-Любовь отведет нас к себе в хибару и расскажет нашим матерям. Я думаю, пусть уж лучше она сама отлупит меня здесь и сейчас; пусть кто угодно отлупит меня, хоть сам Сатана, только не мама. Мама лупит так, словно хочет кровь пустить и кости переломать, словно хочет убить и схоронить на Хэвенвэе.

Никто не расскажет мне, что, во имя Господа, происходит? спрашивает Мать-Любовь. Она переводит взгляд с одного лица на другое. Я отворачиваюсь и смотрю на прихожан, поднимающихся на Фамбеки на дневные молитвы, и почти желаю, чтобы они помолились за меня, за мое спасение.

Смотри на меня, когда я с тобой говорю, дитя, говорит Мать-Любовь. Она приближает свое лицо к моему так, будто сейчас поцелует. Глаза у нее большущие, и белки такие, словно их макнули в молоко. Она красавица, но на этот раз смотрит так, что мне жутко.

Ну. Что это такое? говорит она, нахмурившись. И не врите мне, потому что у меня есть дела поважнее, чем выслушивать вранье.

Мы ничего вообще не сделали, говорит Форгивнесс. Сбо чертит ногой на земле каракули. Чипо начинает плакать.

Мать-Любовь наклоняется и подбирает вешалку. Полы ее платья волочатся по земле, оставляя следы.

Что это такое? говорит она и смотрит на Чипо, которая все так же плачет. Мать-Любовь поворачивается к Сбо. Что это такое? повторяет она.

Это вешалка, говорит Сбо. Но это не я ее такой сделала. Мы со Сбо смотрим на Форгивнесс, без слов указывая на нее.

Я просто… мы пытались убрать живот Чипо, говорит Форгивнесс, глядя вниз, на нцаро. И принимается плакать. Чипо ревет уже во весь голос.

Мать-Любовь качает головой, а затем тяжело, словно мешок, оседает на землю. Но она не сердится. И не кричит. Никого не лупит и не хватает за уши. Не обещает убить нас или рассказать нашим матерям. Я гляжу на ее лицо и вижу страшную незнакомую женщину, а на ее незнакомом лице — такое выражение боли, какое бывает у взрослых, когда кто-то умирает. В глазах ее стоят слезы, и она сжимает свою грудь, словно там горит огонь.

Мать-Любовь наклоняется и обхватывает руками Чипо. Мы смотрим и не знаем, как поступить, ведь когда взрослые плачут, их не спросишь, что случилось, не скажешь им заткнуться; когда взрослые плачут, слова бесполезны. Вскоре Чипо перестает плакать и обнимает Мать-Любовь, хотя длины ее рук не хватает. На макушку Чипо садится лиловая бабочка — на удачу, а когда она улетает, Форгивнесс бежит за ней. Тогда мы со Сбо мчимся за Форгивнесс, и вот уже все мы гоняемся за бабочкой и кричим, пытаясь поймать удачу.