В общем, я говорю тете Фосталине, что хочу съездить домой и погостить там какое-то время, посмотреть, как там мама, и Мать Костей, и разные люди, и прочее. Сперва в ответ — тишина, как будто тетя Фосталина даже не слышала меня. Мы сидим в гостиной, и я пью «Капри-сан» через соломинку. Тетя Фосталина, устроившись на диване, разглядывает фотографии женщин в красивом белье «Виктория’с сикрет». Вокруг нее — стопки журналов, а еще стопки перед ней, на кофейном столике, и под ногами на полу.
Я допиваю «Капри-сан», протягиваю руку к полке за своей спиной и беру гуаву. Я смотрю на нее так, словно никогда раньше гуаву не видела, и подношу к носу. Запах сражает меня наповал, у меня такое ощущение, будто мои сердце и внутренности бережно вскрыли. Я качаю головой, тру гуаву обеими ладонями, кусаю и смеюсь.
Посмотрим, как ты посмеешься, когда будет запор, говорит тетя Фосталина, перелистывая журнал. Я продолжаю жевать; разве она поймет, что каждый раз, кусая гуаву, я покидаю этот дом, Каламазу[47] и Мичиган, покидаю всю эту страну и оказываюсь в своем Парадайзе, в Будапеште?
На прошлой неделе в Америку в поисках политического убежища приехал Мессенджер и привез мне посылку-сюрприз. Поскольку это было незадолго до дня моего рождения, я подождала открывать. Обертка у коробки была отстойная, и я хихикала, когда разрезала ножницами черную бечевку, снимала прозрачную пленку и несколько слоев листов из китайского журнала. Привозить из дома свежую еду и всякое такое не разрешается; если на границе найдут, то все выбросят, и я очень обрадовалась, что мои гуавы уцелели. Еще прежде, чем я все развернула, комнату наполнил гуавовый запах, чудесный и дурманящий. Я закрыла глаза и вдохнула так глубоко, как не вдыхала целую вечность.
Я давно не общалась с Бастардом, Стиной, Гадноузом, Чипо и Сбо, хотя, когда уезжала, обещала всегда быть на связи.
Я буду писать, там полно бумаги и ручек, так что буду писать постоянно, говорила я прямо перед тем, как мы с тетей Фосталиной сели в машину на Мзиликази.
Обещаешь? сказала Чипо.
Да, обещаю, сказала я.
Поклянись сердцем, сказала Сбо.
Клянусь сердцем, чтоб я сдохла, сказала я.
А если не будешь писать? сказал Гадноуз.
Почему это не буду? сказала я.
Потому что найдешь красивых белых друзей и забудешь нас, сказал он.
Красивых белых друзей я найду, но это не значит, что забуду вас, сказала я.
С глаз долой — из сердца вон, сказал Стина.
Отстойная поговорка, ты же знаешь, я никогда вас не забуду, сказала я.
Посмотрим, сказал Бастард таким тоном, как будто знал что-то такое, чего не знала я. Когда машина тронулась с места, я поцеловала свою руку и помахала им, как однажды сделала леди из НПО, и крикнула при этом: Я буду писать — всегда, всегда, всегда!
Поначалу, в течение первых нескольких месяцев, я действительно писала. В тех письмах я рассказывала им об Америке, о том, какую еду я тут ем, какую одежду ношу, какую музыку слушаю, о знаменитостях и всяком таком. Но о чем-то старалась и помалкивать, например об ужасной погоде, потому что с ней почти всегда что-то не так: то слишком жарко, то слишком холодно, то ураганы и всякое такое. И о том, что дом, в котором мы живем, вообще не похож на те, что мы в детстве видели по телику, что он не кирпичный, а дощатый, дощатый американский дом, и, когда идет дождь, эти доски плесневеют и пахнут.
Не писала я и о том, что иногда летними ночами в нашем квартале слышались выстрелы — бах-бах-бах, — и я не высовывалась за дверь, боялась выходить; и как однажды женщина через несколько домов от нашего утопила своих детей в ванной, всех четверых; и что тут есть бедные, которые живут на улицах и пишут на табличках просьбы о помощи. Я не писала об этом и о многом другом, потому что все это смущало меня, потому что показывало Америку не такой, какой была Моя Америка, о которой я всегда мечтала в Парадайзе.
Со временем я совсем перестала писать им. Я просто стала искать повод не писать, говорила себе, что напишу завтра, на следующей неделе, через пару недель, через месяц, как-нибудь потом, — и сама не заметила, как потеряла с ними связь. Но это не значит, что я забыла о них; я скучала по ним, очень скучала, и бывало, когда я чем-то занималась, вдруг возникало ужасное чувство вины из-за того, что я им не пишу. Я скучала по Будапешту, по Фамбеки, по Парадайзу, по маме и Матери Костей, по Матери-Любви, по всем тем людям, даже по Профету Ревелэйшнзу Битчингтону Мборро, хотя он и чокнутый, скучала по всем им. И когда я получила гуавы, которые наша орава передала через Мессенджера столько лет спустя, мне было приятно узнать, что они тоже помнят обо мне.
Тетя Фосталина, говорю я, стараясь привлечь ее внимание, но она по-прежнему не отрывается от журнала. С некоторых пор журналы заменили ей гимнастику, на которую у тети Фосталины не остается сил после двух работ: в больнице и в санатории. Мне известно, почему она столько работает, — это чтобы поскорее расплатиться за дом, который она купила для мамы и Матери Костей в Будапеште. Я видела фотки: красивый большой дом с бассейном, прямо как те дома, где мы тырили гуавы. Даже красивей этого дома, в котором я живу в Америке, что кажется мне странным, ведь в Америке всё лучше — так рассказывали у нас.
Периодически тетя Фосталина поднимает взгляд от журнала к телику на женщину с красивым, но каким-то неестественным лицом, которая объясняет, как сбросить десять фунтов за десять дней, и призывает немедленно звонить ей и менять свою жизнь.
Я смотаюсь, может, на пару недель, а потом вернусь, говорю я, хотя тетя Фосталина все так же игнорирует меня.
Дарлинг, еще рано. Когда придет время, поедешь, говорит она наконец и перелистывает страницу.
Но ты как-то сказала, что, когда мне будет четыр…
Дитя, твой отец ведь не Обама, у которого есть свой борт номер один; самолет стоит денег. К тому же ты приехала по гостевой визе, и она истекла; уедешь — навсегда распрощаешься с этой Америкой, говорит тетя Фосталина.
Но почему я не могу вернуться? Я могу просто сделать новую визу, говорю я.
Дарлинг, оставь меня в покое, я что, по-твоему, иммиграционная служба? говорит она уже на нашем языке, и я понимаю, что разговор окончен. Когда тетя Фосталина вот так переходит с языка на язык, это значит, что тема закрыта, о чем бы речь ни шла.
Теперь телеэкран разделился надвое, и на нем появились две фотографии одной женщины: до курса, когда она была покрупнее и выглядела как реальный человек, и после, когда она похудела и стала походить на прекрасную вещицу.
Подай мне телефон и сходи в мою комнату, принеси синюю сумочку; надо заказать этот пушап, говорит тетя Фосталина.
Наверху, в спальне тети Фосталины, я смотрю в окно на кладбище через дорогу. Первое, что бросается в глаза, — весь этот декор, как будто тебе пытаются сказать, что смерть, типа, прекрасна. У входа — большая бетонная штуковина с надписью на языке, которого я не знаю, а сверху на ней — скульптура лежащей женщины, свесившей голову набок. Одной рукой она закрывает лицо, словно говоря, что в жизни слишком много солнца, или показывая, что не хочет никого видеть.
По всему кладбищу расставлены прекрасные статуи ангелов: ангел, смотрящий на небо; ангел, спящий на каменной плите; ангел с голубем на руке; ангел, прижавший ладонь к сердцу; ангел, опустившийся на колени у фонтана. Глядя на них, можно подумать, что ангелы — это обычные персонажи, которые в реальной жизни встречаются на каждом шагу, вроде кошек и собак, тараканов и машин. Само кладбище покрыто зеленой травой, и над ним возвышаются деревья, отбрасывающие длинные тени среди бела дня. А еще есть надгробия; одни похожи на домики, другие — на замки, а какие-то просто странные, но все интересные.
Всякий раз, глядя на кладбище, я думаю об отце, лежащем на Хэвенвэе, где его похоронили; его могила — просто холм красной земли, и мне почти хочется, чтобы он тоже был похоронен среди всей этой красоты, ведь здесь не возникает вопроса, почему умершим говорят: Покойся с миром. Когда мы переехали сюда из Детройта, я, впервые увидев кладбище, даже не поняла, что это для мертвых; я решила, это музей или вроде того, очередное занятное место, где происходят занятные вещи. Дорога, отделяющая наш дом от кладбища, похожа на ровную ленту, и мне всегда любопытно, где она закончится, если я пойду по ней. В Америке дороги — будто козни дьявола, будто любовь Бога, простираются повсюду, жаль только, что они, как ни крути, не приведут меня домой.
В моей голове есть два дома: дом до Парадайза и дом в Парадайзе; дом один и дом два. Дом один был лучшим. Реальный дом. Отец с мамой работали на хороших работах. Еды было вдоволь. И одежды. Каждую субботу гремело радио, и все танцевали, потому что заниматься больше нечем — только веселиться и радоваться жизни. А потом его сменил дом два — Парадайз, и это жесть-жесть-жесть.
У мамы и тети Фосталины в головах три дома. Дом до независимости, когда я еще не родилась и черные сражались с белыми за нашу страну. Дом после независимости, когда черные получили страну. А потом — дом-развалюха, из которого тетя Фосталина ушла и приехала сюда. Дом один, дом два и дом три. У Матери Костей в голове четыре дома: дом, когда еще правил король, — до того, как пришли белые и украли страну; дом, когда белые украли страну и началась война; дом, когда черные вернули нашу страну, после обретения независимости; и новый дом. Дом один, дом два, дом три, дом четыре. Когда кто-нибудь говорит о доме, нужно внимательно слушать, чтобы понимать, какой именно дом человек имеет в виду.
Два дня назад по телику в новостях Би-би-си показали президента нашей страны. Он потрясал кулаками и говорил, что наша страна — дом черного человека, что она никогда больше не будет колонией, и всяко-разно. Тетя Фосталина схватила пульт с кофейного столика, направила на телик, словно пушку, и выстрелила. Мы повернулись к ней и увидели, что она вся дрожит, а лицо так перекошено, будто она жевала колючки. Ти-Кей — он больше не толстяк, так как начал тягать железо и теперь похож на Уилла Смита в «Али», — засмеялся, но потом умолк, вероятно, из-за взгляда тети Фосталины.
Дядя Коджо взял пульт и включил снова. Тетя Фосталина сперва посмотрела на него как на врага, потом встала и молча вышла из комнаты. И как только она вышла, президент по телику сказал, словно открывал секрет, не предназначенный для тетиных ушей: Мы не против санкций, отделяющих нас от Европы; мы не европейцы. И дядя Коджо вскинул кулаки и стукнул ими друг о друга, реально так. Затем отдал честь телику и громко произнес: Покажите им, мистер президент, покажите этим колонистам поганым. Потом ухмыльнулся и посмотрел сперва на Ти-Кея, а после на меня.
Вот это, ребята, единственный мазафака с яйцами на нашем континенте. Ведущий политик Африки! сказал он. Мы с Ти-Кеем озадаченно переглянулись, затем улыбнулись и рассмеялись, потому что дядя Коджо впервые при нас употребил это слово — «мазафака», — и оно прозвучало интересно и красиво. Ти-Кей, продолжая смеяться, вышел из гостиной и поднялся к себе. Позже на Facebook я увидела, что он рассказал там эту историю и получил уйму лайков и смайликов.
Я пью уже третий «Капри-сан», и мой живот так раздулся от гуав и жидкости, что вот-вот лопнет. Я доела последнюю гуаву, и на меня нашла такая грусть оттого, что придется ждать еще столько времени, возможно, не один год, прежде чем я снова укушу гуаву. Тетя Фосталина пытается заказать по телефону этот лифчик пушап, и слышно, что у нее возник какой-то затык с оператором. Это основная проблема с английским: обычно ты не можешь просто открыть рот и сказать, что хочешь. Сперва нужно обдумать, что ты планируешь сказать. Затем подобрать слова. Затем аккуратно расставить эти слова в уме. Затем тихо произнести их про себя и убедиться, что все окей. И наконец, в последнюю очередь проговорить их вслух и постараться, чтобы они прозвучали как надо.
Но из-за того, что процедура такая длинная, на последней стадии с тобой уже что-то случается, и язык заплетается, как у пьяного. Ты говоришь так, будто сейчас упадешь, отчего похож на идиота, хотя на самом деле это просто язык такой упоротый, как и весь процесс. К тому же есть проблема с людьми, которые говорят только по-английски: они не умеют слушать; они заняты тем, что наблюдают, как ты падаешь, вместо того чтобы следить за тем, что ты говоришь.
Я решила, что лучший способ разобраться со всем этим, — говорить как американцы, и на помощь мне пришел телик. Это довольно просто; все, что требуется, — это посмотреть «Дашу-путешественницу», «Симпсонов», «Губку Боба», «Скуби-Ду», а потом перейти на «Такую Рэйвен», «Хор», «Друзей», «Золотых девочек» и так далее, — просто слушать и имитировать акценты. Если научитесь делать это хорошо, то сами не заметите, как люди перестанут просить вас повторить сказанное. А еще у меня есть список американских слов, которые я держу наготове под языком, как талисманы: «вполне себе», «заноза в жопе», «реальный», «отпадный», «конкретно», «косяк», «чувак», «фриканутый», «вычурный», «психануть», «упоротый», «типа», «кумарить», «мазафака», «разрешение», «пособие», «ипать», «на здоровье», «залупаться», «ничоси». Кроме того, телик научил меня при разговоре с кем-то смотреть в глаза, даже если это взрослый, даже если это невежливо.
Не знаю, почему тетя Фосталина не додумается выучить американскую речь моим способом, ведь это облегчило бы ей жизнь и избавило бы от таких ситуаций, в какой она оказалась сейчас.
Я сказала — «Ангел коллекшен», говорит тетя Фосталина. Она выключила звук на телике и увеличила на трубке, так что я тоже слышу оператора; это юная девушка с унылым голосом.
Извините, что? То есть я не совсем расслышала, может, помехи на линии. Я представляю, как она склонила голову, эта девушка, как хмурится от напряжения ее лицо.
Ангел, ангел, ангел, повторяет тетя Фосталина, повышая голос.
На том конце — тишина, как если бы девушка собралась, типа, молиться.
А-а-анге-е-ел, тетя Фосталина услужливо растягивает слово, будто разравнивает гравий. Я показываю ей губами: Энджел. Энджел[48]. И слышу, как девушка вздыхает.
Извините, я не понимаю, что вы хотите сказать, мэм, говорит она наконец. По ее голосу слышно, что она начала уставать от бесплодных усилий.
В смысле, вы не понимаете, что я хочу сказать? Что вам непонятно? Такое простое слово! говорит тетя Фосталина. Она уже помогает себе руками и головой, и мне ясно по ее перекошенному лицу, что если девушка вскоре не догадается, то ничем хорошим это не кончится. Я прокашливаюсь, давая понять тете Фосталине, что я рядом и она может попросить меня поговорить за нее, но она этого не делает. Она уже нацарапала слово «ангел» по всему журналу, и женщина в нижнем белье одета теперь в черные каракули, похожие на маленьких злых насекомых.
Мэм, мне ужасно жаль, что у нас возникли эти… трудности. Но у нас есть веб-сайт, на котором вы можете зак… начала говорить девушка в телефоне неожиданно бодрым голосом. Она явно довольна тем, что подумала о веб-сайте и нашла решение проблемы. Я тоже испытываю облегчение и уже собираюсь бежать наверх, чтобы притащить свой макбук для тети Фосталины. Я встаю с дивана.
Нет. Я не стану. Заказывать. Онлайн, произносит тетя Фосталина твердо, отделяя слова, что не предвещает ничего хорошего. Я сажусь обратно. С каждым словом она тычет ручкой в лицо женщине с рекламы «Виктория’с сикрет». Я не стану заказывать онлайн. Я говорю по-английски, насколько я пони…
Может, вы могли бы произнести по буквам? Теперь у девушки раздраженный голос, будто она мысленно уже сыплет крепкими ругательствами, которые не скажет вслух.
Пф-ф-ф, теперь вы хотите, чтобы я произнесла по буквам? спрашивает тетя Фосталина. Она смотрит на меня, как бы не веря в услышанное, но я отвернулась к телику — прежнюю женщину сменила другая, которая сидит на гимнастическом мяче. Я жду, что тетя Фосталина пошлет девушку в телефоне, — она уже явно на пределе, — но что-то заставляет ее передумать, она садится ровнее и начинает диктовать буквы.
Первая буква «эй», говорит тетя Фосталина. Голос у нее становится чуть спокойнее. Она пишет букву на странице журнала — для верности.
Окей, «эй» как в слове «эмоция»?
Не как эмоция. Как «анус», это другой звук. «Эн» как «нет». «Гэ» как «год». «Е» как «еда». «Эл» как «Ливия». Вот и все. Ангел. Ангел. Ангел, говорит тетя Фосталина.
Ненадолго повисает молчание; девушка явно пытается сообразить, что же она записала, и потом восклицает: А! Вы имеете в виду «энджел»!
Да, ангел, это я и пыталась сказать вам все это время. Я хочу красный, говорит тетя Фосталина, раскатывая звук «р» так, словно во рту у нее что-то вибрирует, и я обещаю себе никогда так не делать.
Закончив разговор с дамой из «Виктория’с сикрет», тетя Фосталина набирает какой-то номер, но он, вероятно, занят, потому что она быстро кладет трубку. И сразу набирает еще один, ждет какое-то время, а после наговаривает сообщение на нашем языке с просьбой перезвонить. Я знаю, зачем звонит тетя Фосталина, — она хочет рассказать эту историю кому-нибудь на нашем языке, ведь так всегда делают в Америке, когда случается нечто подобное. Нужно рассказать кому-то, кто поймет тебя, в точности поймет, что ты имеешь в виду, и подтвердит, что это не твоя вина, а другого; рассказать кому-то, кто знает, что английский язык — это как большая железная дверь, от которой ты вечно теряешь ключи.
Оставив сообщение, тетя Фосталина просто сидит на месте, словно у нее внутри происходит важное совещание и она ждет, пока председатель выйдет наружу, склонится перед ней и объявит, что он решил все вопросы и она может идти заниматься другими делами. И еще у нее такой взгляд, я уже много раз его видела, но не уверена, что он выражает: боль, гнев или грусть, — да и не знаю, есть ли вообще подходящее слово для его описания. Я стараюсь не встречаться с ней глазами, когда она убирает карточку обратно в сумочку, встает, идет в подвал и громко хлопает за собой дверью.
Я знаю, что она включит свет, спускаясь по скрипящей лестнице, что будет делать осторожные шажки, типа этот путь ее пугает; а войдя туда, она встанет перед зеркалом, которое занимает одну из стен, и уставится на свое отражение. Я знаю, что она будет смотреть не на свою худобу, она будет смотреть на свой рот. Я знаю, что она встанет там и начнет этот разговор сначала, вслух, тщательно подбирая все слова на английском, проговаривая все то, что должна была сказать девушке в телефоне, но не сказала, потому что не сумела найти нужных слов. Я знаю, что перед этим зеркалом тетя Фосталина будет красноречивой, что английский оживет на ее языке и она будет плеваться им, как жгучим ядом, словно это единственный язык, какой она когда-либо знала.