Если вы придете сюда, где я сейчас стою, и посмотрите в окно, то не увидите мужчин, сидящих под цветущей жакарандой за игрой в шашки. Бастард, Стина, Гадноуз, Чипо и Сбо не позовут меня в Будапешт. Вы даже не услышите, как лоточница расхваливает свой товар, и не увидите, чтобы кто-то играл в страны или гонялся за летучими муравьями. Какие-то вещи есть только в моей стране, а это не моя страна; чья — не знаю. Этот толстяк, Ти-Кей, который мне вроде как кузен, хотя прежде я его не видела, говорит: Это Америка, йоу, ты не увидишь никакого африканского дерьма в этой мазафаке.

Что вы увидите, если придете сюда, так это снег. Снег на голых деревьях, снег на машинах, снег на дорогах, снег во дворах, снег на крышах — снег, просто снег, покрывающий все, как песок. Он белый, как чистые зубы, и еще очень, очень холодный. Кроме того, он алчный монстр — только посмотрите, как он все поглотил. Где теперь земля? Где цветы? Трава? Камни? Листья? Муравьи? Мусор? Где все это? А что до холода, то с таким я еще не встречалась. Это такой холод, который словно хочет убить тебя, словно он со своим снегом велит тебе уходить туда, откуда пришла.

В гостиной тетя Фосталина занимается тем, что ходит, ходит и ходит. Очень странно — она ходит на месте. Может, если бы не этот снег, покрывающий все вокруг, она ходила бы по улице, как и положено людям. МаДюбе вот так же ходила, просто ходила, ходила и ходила, не направляясь никуда конкретно. Это потому, что МаДюбе страдала безумием после того, как убили ее сына, Борнфри, а вот насчет тети Фосталины я ничего не могу сказать, не знаю, что с ней такое.

Когда она ходит, то машет руками вперед-назад, как мжинго[32], и считает при этом. Три-четыре-пять-шесть — и ходит, и ходит. Дядя Коджо, отец Ти-Кея, который как бы муж тети Фосталины, но не прямо муж-муж, потому что я не думаю, что они реально поженились, приходит с работы и говорит: Фосталина, «Львы» и «Гиганты» еще в игре, не? Речь у дяди Коджо такая, будто у него во рту что-то гонится за словами и они разбегаются в страхе. Но тетя Фосталина ему не отвечает; она старается не отставать от женщин из телика — четыре-пять-шесть — и ходит, и ходит.

Это я на фотографии, в розовой рубашке; я тогда еще жила в своей стране. Фотографию сделала тетя Фосталина, когда приехала за мной. На память, ведь все, что у тебя останется однажды, — это фотографии, так она сказала. Это Бастард, а это Гадноуз, а это Чипо, а это Стина, а там идет сестра Гадноуза, С’бале. Не знаю, где была Сбо, когда мы фотографировались. А на этом снимке тетя Фосталина с мамой, они близняшки. Тетя Фосталина красотка, но я думаю, что мама гораздо красивее; если бы она родилась здесь, то стала бы моделью или типа того. Хотя я видела, что некоторые модели не такие уж красавицы, и непонятно, что они делают в телике; я смотрю на них, на то, как они ходят по подиуму, и думаю: если бы вы родились в моей стране, то были бы как все, а ваш подиум был бы границей, где вы просто продавали бы вещи, как моя мама.

Когда я уезжала, мама не выпускала мою руку из своей, я думала, она ее оторвет. Мать Костей посмотрела на меня по-доброму — я никогда не видела, чтобы она на меня так смотрела, — и сказала: Не знаю правда не знаю дитя может больше не свидимся не знаю я буду ждать тебя когда ты вернешься но что это за жизнь когда вы все рождаетесь и валом валите в чужие земли что от страны останется развалины? Я ничего не ответила, потому что, хотя это и был вопрос, Мать Костей, как обычно, говорила сама с собой.

За несколько дней до моего отъезда мама привела меня к Вадлозе, который заставил меня вдохнуть дым из гурда[33], и я чихала, и чихала, а он улыбнулся и сказал: Предки — твои ангелы, они перенесут тебя в Америку. Затем просыпал табак на землю и сказал кому-то, кого я не видела: Открой путь своему блудному детенышу, ты, Вусамазулу, вымости небеса, призови своих отцов, Мпабангу, Нкабайезве и Махлатини, и обнажите ваши могучие копья, дабы расчистить пути и защитить дитя от темных духов в ее путешествии. Доставьте ее в целости и сохранности в ту неведомую страну, куда ни вы, ни бывшие до вас и не мечтали ступить.

Наконец он привязал к моей талии косточку на радужной бечевке и сказал: Это твое оружие, оно отведет все зло в этой Америке, ни за что не снимай его, слышишь? Но потом, когда я прилетела в Америку, собака в аэропорту лаяла, и лаяла, и нюхала меня, и женщина в униформе отвела меня в сторонку, поводила по мне палкой, и палка издала звук «динь-динь», а женщина спросила: Ты везешь какое-нибудь оружие? Я кивнула и показала мое оружие от Вадлозы; а тетя Фосталина сказала: Это что за хрень? Она сняла с меня косточку и выбросила в ведро. И теперь у меня нет оружия, чтобы отбиваться от зла в Америке.

Со всем этим снегом и без солнца, с холодом и сумраком это место не похоже на мою Америку, оно вообще не похоже на что-то реальное. Мы словно находимся в страшной истории, вроде тех безумных частей из Библии, где Бог занимается тем, что карает людей за грехи и насылает на них бедствия с помощью погоды. Небо, например, остается белым все время, что я живу здесь, и что-то с этим точно не так. Камням и то известно, что небо должно быть голубым — таким голубым, как у нас дома, таким голубым, что хоть «Клороксом» его побрызгай и разотри бумажной салфеткой, оно ничуть не побелеет.

И еще: с места, где я стою, не видно, но в этом снегу есть токолоши. Ночью мне снится, как они выходят оттуда и говорят: Эй, хочешь, сделаем снеговика? Как твои дела? Откуда ты родом? Потом говорят: Тебе нравится «Классный мюзикл» или «Такая Рэйвен»? Говорят: Ты в «Макдоналдс» хочешь или в «Бургер Кинг»? Говорят: Тебе нравится Джастин Бибер? И я кричу токолошам, чтобы оставили меня в покое.

Дядя Коджо смотрит, как тетя Фосталина ходит на месте, складывает руки на груди и говорит: Знаешь, лично я не понимаю, зачем ты все это делаешь. Что ты с собой делаешь, Фосталина, чесслово, что? Мах ногой. Мах рукой. И ногой. И рукой. Посмотри на себя, кожа да кости. Одни кости. И ради чего? Они даже не африканки, эти женщины, за которыми ты повторяешь, — это ни о чем тебе не говорит? Три-четыре-пять-шесть, и ногой. И рукой. О том, что в женщине нет ничего африканского, если у нее ни ляжек, ни бедер, ни живота, ни зада. На корточки. Колени согнуты. На корточки. Колени согнуты. На корточки.

Он, дядя Коджо, говорит: И когда я в прошлый раз отослал маме семейные фотки, она аж расплакалась. Ай-ай-ай, сынок, о, я тебя умоляю, корми жену как следует и не вздумай привезти ее в таком виде, ты нас опозоришь. Так и сказала мама моя. На корточки, колени согнуты. На корточки. Колени согнуты. На корточки. Колени согнуты. Теперь влево, два выпада. И апперкот. Еще разок.

Когда дядя Коджо приходит с работы, он только и делает, что сидит перед теликом. Тетя Фосталина говорит: Коджо, когда ты уже куда-нибудь сходишь с детьми? Тебя вечно нет дома, а когда появляешься, просто валяешься перед чертовым теликом и смотришь этот поганый футбол. Ты можешь сводить их в кино, или в молл, или еще куда-нибудь? Но я думаю, она говорит это лишь затем, чтобы самой смотреть телик, на этих шагающих женщин. Дядя Коджо, похоже, не слушает ее; от него слышно лишь одно: тачдаун! А дальше он произносит что-то на языке, которого никто не понимает. Он не из нашей страны, и мы не знаем его языка, а он — нашего; он из Ганы. Ти-Кей тоже не знает отцовского языка, он не ганец; мама его — американка, он родился здесь.

Дядя Коджо говорит Ти-Кею: Эй, сколько раз нужно повторить, чтобы ты подтянул брюки, а? Если ты их так спускаешь, то почему бы не ходить вообще без них? Почему не расхаживать в одних трусах? Почему вообще не снять всю одежду и не бегать голышом, а? Ты хочешь походить на этих оборванцев, которые обтирают углы, курят и сквернословят, — слишком глупых, чтобы понять, насколько легко им все дается? Вот кем ты хочешь быть, а? Ти-Кей что-то бормочет в ответ, подтягивает брюки, а потом уходит к себе в комнату и сидит там час за часом.

Однажды я заглянула посмотреть, чем он там занимается. Он просто сидел на кровати с этой штукой на коленях и бузовал-бузовал-бузовал, а по экрану дождем сыпались пули и бомбы. Я сказала: Что ты делаешь? А он сказал: Не видишь, играю? И я сказала: Что это за игра, если ты один в нее играешь? А он сказал: Иди в жопу. Не буду я дружить с Ти-Кеем; он закрывается, как будто живет в собственной стране, сам по себе. К тому же не разговаривает на моем языке, а еще считает, что я смешно говорю.

Будь я дома, я точно не стояла бы у окна из-за того, что какой-то снег не дает мне выйти на улицу и жить своей жизнью. Возможно, мы со Сбо, Бастардом, Чипо, Гадноузом и Стиной бродили бы по Будапешту и тырили гуавы. Или играли бы в «Найди бен Ладена», либо в страны, либо в виллибол. Правда, еды у нас там мало, поэтому я и торчу теперь здесь, в Америке, с этим снегом; здесь еды хватает, какой хочешь. Хотя иногда бывает, что я чувствую голод, сколько бы ни съела, — словно голодаю по своей стране, и ничего с этим не поделаешь.

Я смотрю, как эта черная машина на той стороне дороги пытается сдвинуться с места, — и никак; ночью снег заполз под нее и пленил ее бедные колеса. Машина лишь чуть трогается, совсем чуть-чуть, а потом застревает, точно навозный жук, лезущий в гору с большим шариком навоза. Теперь и тот, кто в этой машине, тоже застрял в холодном снегу.

Снег, падая, не издает ни звука. Вот почему я слежу за ним — очень уж он хитрый. Порой проснешься и видишь кучи, огромные белые кучи, а ты даже не слышала, как они появились. Каким образом нечто настолько большое, способное покрыть все вокруг, возникает так тихо, что ты даже не замечаешь его приближения? Ни малейшего звука — ни треска, ни хруста, ни грома, ни звона, ничего такого, что походило бы на правду. Теперь-то мне ясно, чего ему надо: он ждет, когда я выгляну, чтобы и меня накрыть, но я из этой двери ни ногой. Тетя Фосталина говорит, что нас завалило снегом и в ближайшее время мы не выйдем. Я говорю, что останусь дома, потому что знаю, чего надо этому снегу.

Если бы дома здесь не обогревали, то, думаю, мы все уже погибли бы. Погибли от этого снега и холода, которые работают в паре; это не обычный холод, на который можно пожаловаться и заниматься другими делами. Нет. Этот холод не такой. Этот холод отнимает жизнь, проникает в тебя и выжигает кости. Никто не говорил мне об этом, когда я сюда собиралась. Если бы кто-нибудь отвел меня в сторонку и как следует растолковал бы насчет холода и всего вот этого, я реально не знаю, что я сделала бы, села бы вообще в тот самолет или нет.

Вчера из нашей страны приехал кузен тети Фосталины, Принц, но через две недели он переедет жить к своему брату в место под названием Техас. Сейчас он спит, потому что устал слишком долго сидеть в самолете. У Принца шрамы от ожогов на руках и спине, в тех местах, где его обожгли. Он молодой, но выглядит пожилым, старше дяди Коджо; может, похож на Мдавини из наших мест, у которого шестеро детей. Лицо у него жесткое и страшное, и в глазах нет света, будто снег проник туда и погасил его.

Тетя Фосталина заканчивает ходить и спрашивает: Думаешь, я теряю вес? Кто толще: я или тетя Да? Кто толще: я или твоя мама? Затем опускается на большой мяч и дремлет на нем. Затем поднимает эти железки и говорит: Я сяду на фруктовую диету. Затем встает и снова принимается ходить, размахивая руками взад-вперед, взад-вперед. Тетя Фосталина тощая и скоро будет кожа да кости, как отец, который прикован к постели и просто ждет смерти.

Дядя Коджо приходит домой с работы и говорит тете Фосталине: Знаешь, лично я не понимаю, Фосталина, почему в этом доме никогда нет горячей пищи. Тетя Фосталина, выжимающая апельсин, поднимает на него взгляд: Нет пищи в этом доме, Коджо, правда? Но я только вчера ходила в магазин; чем, по-твоему, забит холодильник, а, кирпичами? А он говорит: Фосталина, с тех пор как ты принялась худеть, ты не готовишь. Когда в этом доме в последний раз был настоящий ужин, а? Знаешь, в моей стране жены, вообще-то, каждый день готовят горячую пищу мужьям и детям. И мало того, еще занимаются стиркой, глажкой, содержат дом в чистоте и все такое.

Толстый Ти-Кей подтягивает брюки и бормочет: Патриархальный мазафака, а тетя Фосталина бросает остаток апельсина в ведро и говорит: Да, в твоей стране — возможно, но это Америка, и нца убон энган улебойи лафа манж узачечела нгереза фанами[34]! И дядя Коджо качает головой и уходит, поскольку ни слова не понял. Но я думаю, это и к лучшему, что дядя Коджо не понял слов тети Фосталины, иначе очень, очень рассердился бы.

Этот симпатичный Обама в телике, который говорил: Да, мы можем, Америка, да, мы можем, — становится президентом. Он не выглядит старым, как наш президент; он выглядит, возможно, как сын нашего президента. Повсюду толпы и толпы людей, белых, черных и коричневых, просто людей, и они радуются, веселятся и хлопают в ладоши. Принц смотрит на все это со слезами на глазах, пожимает мою руку с такой силой, словно хочет сломать, и говорит: Видишь? Это демократия. Нам дома даже нельзя произносить это слово. А затем качает головой и смеется-смеется-смеется, пока толстяк Ти-Кей не говорит: Чокнутый мазафака. Принц разговаривает сам с собой, будто в голове у него полно людей, которым нужно что-то рассказать.

Когда микроволновка динькает, толстый Ти-Кей вынимает из нее пиццу и ест. Когда микроволновка опять динькает, он вынимает куриные крылышки. А потом — буррито и хот-доги. Он ест, ест и ест. Всю еду, которую Ти-Кей съедает за день, мы с мамой и Матерью Костей дома ели бы, наверное, дня два-три.

На улице сейчас разгребают снег — так много его нападало. Я думаю, очень хорошо, что его разгребают; уж слишком много белого, словно кто-то сказал снегу, что другие цвета не в счет. Мне кажется, будь это какой-нибудь приятный цвет — типа лилового, или розового, или даже радужного, — тогда было бы интересно смотреть. Снег сгребают и отбрасывают в стороны, где он собирается в грязные кучи.

А еще в снегу играют дети. Они трогают его, пинают, бросаются друг в друга — просто играют с ним, будто он затем и существует. Даже сделали нечто похожее на круглого человека, надели на него шапку, повязали красную тряпку на шею, в лицо вставили морковку. Может, это американский токолоши, и, когда настанет ночь, он станет ходить и творить зло. Не знаю, что я буду делать, ведь я теперь не могу сражаться со злом, поскольку мое оружие выбросили в аэропорту.

В гостиной Принц полирует своих деревянных животных; он привез их из дома и играет с ними, как маленький. Животные выстроены на столе: лев, слон, носорог, жираф. Принц с ними разговаривает, словно они могут услышать и что-то ответить. Он говорит льву: Силуанэ, бубеси, нкунзи[35]!

Затем берет его, прислоняет к щеке и рычит за него, и умерший в его глазах свет почти возвращается. После берет слона и говорит: Ндлову, нтаба, умкулу[36]! А потом прислоняет к другой щеке и трубит за него. Я ему говорю: Хорошо, что они деревянные, им не нужно выходить на улицу и умирать в этом снегу. Но Принц, похоже, меня не слышит. Он сталкивает лбами слона и льва, скалится, точно пес, рычит и спрашивает их: Кто теперь главный в джунглях, кто главный? Дядя Коджо говорит ему: А тебе разве не надо подыскивать колледж, Принц? Ты теперь в Америке и можешь стать кем захочешь, посмотри на Обаму. Тетя Фосталина глядит на дядю Коджо так, словно хочет зарезать глазами, и говорит: Уэна силима[37], не видишь разве, он переваривает все, что случилось с ним?

Снег какое-то время не шел, а тот, что на земле, вроде как подтаивает. Он стал гораздо тоньше, кое-где видны лужицы. Кроме того, он падает с ветвей, и из-под него уже выглядывают крыши и дорога. Может, снег решил уйти, вернуться туда, откуда появился, потому что знает, что я за ним слежу. Мне пока не хочется выходить, и я качаю головой, когда тетя Фосталина предлагает пройтись с ней по разным местам. Она оставляет меня в покое, не принуждает и не бьет, как наверняка побили бы мама или Мать Костей, если бы я не стала делать, что они говорят. Она все время меня спрашивает, хочу ли я что-то: Не хочешь ли макароны с сыром? Не хочешь ли пойти спать? Ты больше хочешь это или то? Ты уверена? Словно я стала реальной личностью.

Принц все чаще и чаще говорит сам с собой, будто люди из его головы реально вышли наружу и он их видит. Иногда он визжит, кричит и брыкается, словно кто-то пытается сделать с ним что-то. Тетя Фосталина трясет Принца, чтобы он прекратил, но у нее недостаточно сил. Он сучит своими обожженными руками и громко зовет на помощь. Когда же прекращает, тетя Фосталина обвивает его своими тонкими руками, как младенца. Он затихает, и она баюкает, баюкает его. А если он снова начинает говорить, то она поет ему колыбельную, и он ей подпевает, хотя поет другую песню, молотя кулаками по своей голове, словно хочет разбить ее до крови:

Когда снег сойдет, можно будет выйти и посмотреть, каков из себя этот Детройт, увидеть траву, цветы, листву, птиц и мусор. Может, я увижу что-то знакомое, и тогда это место наконец покажется мне привычным. Я выйду и понюхаю воздух, возможно, поймаю кузнечиков и выясню, что за странные плоды растут на всех этих больших деревьях. Нарисую на земле игру в страны или даже в арру, которую нам показал Борнфри. Он сказал, что они с друзьями играли в нее в детстве, когда страна еще была страной.

Стина сказал, что страна — это как бутылка кока-колы: если она разобьется об пол, то станет грустно. Когда бутылка разбивается, обратно ее не соберешь. Однажды, когда мы сидели в кустах после того, как наелись гуав, нас увидел Мукома Чарли и сказал: Вы самые невезучие дети, каких повидала эта разбитая бутылка. Когда это была страна, вы все сидели в школе и учили серьезные вещи, чтобы вырасти и стать кем-то, а теперь сидите тут, в кустах, и какаете гуавовыми косточками.

Еще Стина сказал, что оставить свою страну — это как умереть, и когда ты возвращаешься, то похож на призрака, который скитается по земле с отсутствующим взглядом. Я не хочу быть такой же, но я ведь даже не знаю, будет ли еще существовать Парадайз, когда я вернусь. Будет ли там Мать Костей, когда я вернусь? Будут ли Бастард, Гадноуз, Сбо, Стина и Чипо и все мои друзья, когда я вернусь? Будут ли на месте гуавовые деревья, когда я вернусь? Будет ли в Парадайзе все по-прежнему, когда я вернусь?

Единственнейший раз, когда здесь бывает почти интересно, — это когда к тете Фосталине приезжают дядя Темба, дядя Чарли, тетя Уэлкам, тетя Ченаи и остальные. Я их называю дядями и тетями, но они не кровная родня мне, как тетя Фосталина; дома я никого из них не знала, а дядя Чарли вообще белый. Думаю, они теперь моя родня потому, что тоже приехали из моей страны, — словно наша страна стала нам настоящей семьей, когда мы попали в чужую Америку.

Всякий раз, как они приезжают, дядя Коджо уходит из дома почти на все время, потому что все будут говорить на нашем реальном языке, смеяться и вспоминать, как было дома, как они росли еще до того, как все стало плохо, а потом ужасно. Они вечно забывают о том, что дядя Коджо их не понимает, а он сидит с потерянным видом, будто оказался нелегалом в чужой стране — но в своем же доме.

Дяди и тети приносят козьи внутренности и готовят эзангафакати, садзу и мбиду, а иногда приносят амакимби, которые я просто обожаю, умфушву[39] и другую домашнюю еду, и все набрасываются на нее, точно сто лет не ели. Отрывают пальцами стуалу, спешно скатывают, макают в маринад и быстро переглядываются, прежде чем засунуть в рот. Затем тщательно жуют, склонив головы набок, словно еда говорит им что-то и они вслушиваются во вкус; лица их расцветают. Когда готовят домашнюю еду, даже тетя Фосталина забывает о своей фруктовой диете.

После еды начинается музыка. Они играют Маджайвану, играют Соломона Скузу, играют Ндакса Малакса, Мириам Макебу, Лаки Дюбу, Бренду Фасси, Пола Матавира, Хью Масекелу, Томаса Мапфумо, Оливера Мтукудзи — старые песни, которые я помню с самого детства, когда их пели мама с отцом и другими взрослыми. Некоторые песни я не знаю — дядя Чарли говорит, что тогда я еще не родилась. Когда же они танцуют, я всегда стою у двери и смотрю, потому что это что-то с чем-то.

Танцуют они чудно. Руки-ноги трясутся, тела извиваются. Они наклоняются, словно сеют зерно, опускаются на пол, поднимаются, как плети, и стегают воздух. Сбиваются вместе, как домашний скот, а затем разлетаются, как сломанные кости. Подбираются, смотрят вверх, прикрывают лица от солнца и манят дождь руками. Дождь не идет, и они с досадой качают головами и вновь опускаются — ниже, ниже и ниже, подобно тонущим кораблям. После поднимаются, хватаются за животы и сердца, как женщины в момент страданий, воздевают молитвенно руки, скрючиваются, будто хоронят себя. Встают рывком и стоят на цыпочках, вытягивая руки — точно самолеты, летящие в дальние страны.