Меня усадили спиной к окну, лицом к генералу. Соня устроилась справа от меня, Виталий напротив неё, Лариса Николаевна ближе к кухонной двери, чтобы вскакивать было удобнее.

Александр Николаевич взял мою бутылку, повертел в руках, отвинтил пробку и понюхал горлышко.

— Неплохой виски, — сказал он и посмотрел на меня поверх бутылки. — Сам такое пьёшь?

— Пробовал пару раз. Дорого для меня, — честно ответил я. При этом понимая, что для генерала Джемесон не является дорогим виски. — Но подарок должен быть лучше, чем то, что человек берёт себе сам.

— Разумная мысль, — генерал разлил по рюмкам, а женщинам плеснул в бокалы вина. — Ну что, за знакомство?

Мы сдвинули рюмки и виски пошёл мягко, почти сразу растёкся теплом.

Лариса Николаевна тут же принялась накладывать мне в тарелку, не спрашивая, чего я хочу. Так, наверное, делают все матери.

— Ешь, — велела она, — вон худой какой.

— Мам, — простонала Соня.

— А что «мам»? Я разве неправду говорю?

Генерал промолчал, поддел вилкой холодец и посмотрел на меня. Я знал, что за этим последует. Даже мысли читать не нужно.

— Ну, Константин, — начал он. — Расскажи о себе. Соня о тебе говорит третью неделю, а я до сих пор знаю только фамилию.

Я даже улыбнулся, прекрасно помня про «сюрпризы» в моей квартире.

— Да особо нечего рассказывать, — сказал я. — Родился здесь, в Кемерове. Отец на заводе, мать в бухгалтерии. Сестра младше на четыре года, работает тренером по синхронному плаванию. — Сделал паузу, и посмотрел на Соню. — Школа у нас с Вашей дочерью была общая, только я её, честно говоря, помню плохо. Соня, ты меня в школе вообще замечала?

— Замечала, — фыркнула Соня. — Ты в девятом классе на физкультуре с козла упал.

— Вот на этом моя школьная слава и заканчивается, — согласился я. — Учился так себе, не двоечник, но и не гордость учительской. Английский списывал, историю любил, физику терпел.

— А после школы? — спросил Виталий.

— Юрфак, КемГУ, — я пожал плечами. — Пошёл туда, потому что все говорили, что юрист всегда себя прокормит. Ну и потому что на бюджет по русскому и истории проходил, а на медицинский с моей химией мне ничего не светило.

— И как учился? — Лариса Николаевна подперла подбородок рукой.

— Терпимо. Настоящая практика была одна, на четвёртом курсе. Учебный процесс, я защищал тракториста, который украл мешок комбикорма.

— И как? — оживилась она.

— Выиграл. Речь произнёс такую, что преподавательница поставила пятёрку и посоветовала идти в театральный.

Соня прыснула в бокал. Лариса Николаевна засмеялась и хлопнула ладонью по столу.

Мужчины не смеялись. Виталий сидел, откинувшись на спинку стула, и катал в пальцах пустую рюмку. Генерал слушал внимательно и молча. Думаю, с дядей Селви они бы нашли общий язык.

— Получил диплом. Отслужил в армии год. Дембельнулся и устроился в «Красное и Белое», на Свободы. Сначала продавцом, потом старшим смены.

— Юрист с дипломом за прилавком? — уточнил генерал.

— Юрист с дипломом и без опыта, — уточнил я в ответ. — В конторы меня брали только помощником за копейки, а в магазине платили сразу.

— И, к слову, о позывном, — вставила Соня, и я понял, что она давно ждала этого места в разговоре. — Расскажи ему, откуда «Белый».

— А, — я махнул рукой. — Да ничего героического. В отряде спросили, чем занимался на гражданке. Я сказал, что в «Красном и Белом» работал. Кто-то заржал и говорит: «Красным тебя звать нельзя, красный — это раненый. Значит, Белый». Так и прилипло на три года.

Тут даже Виталий улыбнулся, а я продолжил.

— Ну, а в октябре двадцать второго меня призвали, — продолжил я. — В мобиках ходить было непросто, поэтому, как только появился шанс, перевёлся и подписал контракт.

— Почему контракт? — спросил генерал.

— По деньгам выходило понятнее, — сказал я. — И по срокам тоже. Плюс, к тому моменту я уже понял, что от меня всё равно не отстанут, так лучше пойти туда, где рядом взрослые мужчины, чем туда, где рядом такие же, как я, потерянные.

— Логика есть, — согласился генерал.

— Дальше три года, но… — сделал я паузу. — Про это, наверное, лучше не за столом.

— А страшно было? — тихо спросила Соня.

Я посмотрел на неё. У меня в памяти лежали семь лет Греи: вампиры со ста двадцатью уровнями, вестники смерти, муравриарх, который распылил Милену Сиреневую в воздухе одним псионическим ударом. И всё равно, когда я вспоминал первый обстрел, у меня внутри становилось холодно…

— Страшно, — ответил я. — Первый месяц страшно так, что руки дрожат. Потом привыкаешь и начинаешь бояться, не знаю, как лучше выразиться… правильно, что ли. — Я сделал непродолжительную паузу, подбирая слова. — То есть не орать и не бежать, а слушать. По звуку понимаешь, куда упадёт, и успеваешь лечь. Хуже всего с дронами. Артиллерию слышно, а этих нет. Летит себе, жужжит, как комар над ухом, и ты знаешь, что комар с гранатой.

За столом стало тихо.

— Ладно, — сказал я и подцепил вилкой кусок мяса. — В общем, дальше всё коротко. В апреле меня достала одна такая птичка. Ногу мне сохранили. Комиссовали подчистую с категорией «Д».

Я прожевал, положил вилку и посмотрел на генерала, потом на Виталия.

— Хотя, — я усмехнулся, — вы это всё, наверное, и так знаете. Из моего досье.

Генерал не стал отпираться. Он хмыкнул, взял бутылку и молча разлил по второй.

— Дочь у меня одна, — сказал он, ставя бутылку на место. — Ты бы на моём месте, что сделал?

— То же самое, — согласился я.

Мы выпили по второй.

— Так, — генерал развернул салфетку на коленях. — Про прошлое рассказал. Теперь давай про будущее. Планы какие?

Вот тут я себя мысленно похвалил. Полдня, потраченные на чтение сайта адвокатской палаты, окупились ровно за одну минуту.

— Думаю в юриспруденцию, — сказал я, — по специальности. Смотрел сегодня требования палаты. По-хорошему мне нужен либо стаж по юридической специальности два года, либо стажировка в адвокатском образовании от года. Потом квалификационный экзамен, тестирование, потом устное собеседование по билетам. Билетов там несколько сотен вопросов, от уголовного процесса до этики. Но это меня не пугает.

Генерал слушал и, когда я закончил, кивнул.

— Адвокатом, значит, — произнёс он.

— Пока прицениваюсь и…

— А о службе государству не думал? — тут же спросил Виталий. — Даже с твоей ногой, я думаю, мы могли бы тебя куда-нибудь пристроить. Аналитика, документы. Люди с боевым опытом и юридическим образованием на вес золота, если честно.

Я усмехнулся.

— Нет, — сказал я. — Я своё отвоевал и долг родине отдал в полном объёме. Теперь пусть те, кто не сидел в окопах под артобстрелами и не бегал от дронов, отдают долги.

Лебедевы переглянулись.

Слова вышли резче, чем я планировал, но забирать их обратно я не стал. Учитывая их работу, я был больше, чем уверен, что о передке они знали по докладам и по рассказам, а максимум… через монитор, куда шла картинка с чьего-то беспилотника. Оба они видели войну сверху, аккуратно нарезанной на квадраты.

Хотя винить их мне было не за что. У каждого своя работа, и я не берусь говорить, чья важнее.

Генерал молчал долго, секунд пять. Потом кивнул сам себе и сменил тему.

— Куришь?

— Нет, — покачал я головой. — Бросил сразу, как в госпиталь попал. Там как-то не до этого было. А потом решил, что раз уже неделю не тянет, зачем начинать.

— Правильно, — сказал он и поднялся. — Виталя, пойдём.

Они вышли на балкон, и стеклянная дверь мягко стукнула за ними. Через минуту за занавеской засветились два огонька.

Лариса Николаевна унесла на кухню пустое блюдо и объявила оттуда, что горячее сейчас будет. И я остался с Соней один на один.

— Слушай, — я развернулся к ней. — Ты же говорила, что твой брат в санатории.

— Отозвали, — ответила Соня. — Сегодня утром спецбортом вернулся в Кемерово. Даже вещи, говорит, не забрал, их следом отправят. Потом они вместе с отцом полетят в Москву. — Она сделала глоток вина и добавила, понизив голос. — Отец подсуетился и впихнул его в группу под своим началом. Ту, что занимается феноменом ангела.

Я аккуратно поставил рюмку на скатерть.

— Ясно, — сказал я.

— А ты чего замолчал? — Соня прищурилась.

— Думаю, что твой брат теперь важный человек, — сказал я. — Может, автограф взять заранее.

— Дурак, — она толкнула меня плечом.

Балконная дверь открылась, потянуло табаком, и мужчины вернулись за стол. Почти сразу Лариса Николаевна внесла горячее, и следующие минут двадцать мы просто ели.

Потом генерал разлил по третьей, после чего мне показалось, что момент как никогда подходящий.

— Александр Николаевич, — сказал я, отставив рюмку, — а можно я спрошу? Раз уж вы человек служивый, а меня разбирает, как всех.

— Про ангела? — сразу понял он.

— Про ангела.

Эта тема обсуждалась по всему миру, и подозрений в мою сторону этим вопросом вызвать не мог.

Генерал помолчал, глядя куда-то в сторону телевизора, и заговорил медленнее, чем говорил до сих пор.

— У меня нет объяснений, Костя, — сказал он.

— Совсем никаких версий? — удивился я.

— Версии есть, их пять или шесть, и все дырявые. Я, понимаешь, родился в шестьдесят четвёртом. Октябрёнок, пионер, комсомол, потом училище. Меня всю жизнь учили, что чудес не бывает, а бывает недостаточно информации. И в Бога я так и не поверил, хотя мать моя, царствие ей небесное, крестик мне в бумажник зашила, когда я в первый раз уезжал служить. Я его, к слову, до сих пор не выбросил. — Он замолчал, потом посмотрел на меня прямо. — За тридцать восемь лет службы я насмотрелся на необъяснимое. Люди выживают там, где выжить нельзя. Бывали случаи, когда человек знал то, чего знать не мог. Всё это я видел и объяснений не нашёл. — Он поднял палец. — Но ТАКОЕ… нет.

Виталий кивнул, как бы соглашаясь со своим отцом.

— Да вот посмотрите сами, — сказал Александр Николаевич и потянулся за пультом.

Телевизор на стене был огромный, дюймов на семьдесят, и висел так, что с моего места я оказался ровно перед ним. Экран вспыхнул, и на всю стену развернулся Будапешт. Съёмка шла с дрона, с почтительного расстояния. Над корпусом больницы висел мой пергамент.

Мы смотрели молча, все впятером.

— По мне, так это способ заставить правителей задуматься о мире, — сказала Соня. — И о том, что они заигрались. Он же прямым текстом написал. Сядьте за стол, и получите чудеса, не сядете — сами разбирайтесь.

— Умница, — тут же поддержала Лариса Николаевна. — Я то же самое говорю. Ясно ведь сказано, по-русски, крупными буквами. Что тут непонятного?

Виталий и генерал переглянулись.

— Если бы всё было так просто, — произнёс Александр Николаевич и тяжело вздохнул, — мир бы уже давно наступил.

Он поставил рюмку на скатерть и подвинул её от себя, как отодвигают фигуру на доске.

— Но вы же понимаете, — начал я, — что рано или поздно придётся договариваться. Так почему не сейчас? Ведь чем раньше это произойдёт, тем больше жизней мы сохраним.

— Русских жизней, — поправил меня Виталий.

— И русских, и тех, кто с другой стороны окопа, — сказал я.

— Вот именно, — Виталий кивнул. — И я тебе не открою истину, если скажу, что Америке и Европе выгодно стравливать два братских народа и продолжать эту резню как можно дольше. Каждый месяц войны это ослабление сразу двух стран, при их нулевом участии. Своих солдат они не кладут, кладут наших и тех, кто напротив.

— Деньгами платят, — сказал я.

— Деньгами, которых у них нет, — усмехнулся Виталий. — Вот тут самое интересное. Ты представляешь себе размер их государственного долга?

— В общих чертах.

— Больше тридцати триллионов, — с возмущением сказал он. — И это не долг в нашем понимании, когда человек взял и должен отдать. Долг оформлен в облигации, которые скупает весь мир, потому что доллар это основная расчётная валюта планеты. Нефть, металлы, фрахт, зерно, страховки. Больше половины мировой торговли идёт в долларах, а значит, любому государству нужен доллар в резервах, а лучше в бумагах их казначейства, потому что бумаги приносят процент. Понимаешь схему?

— Понимаю, — сказал я, и понимал я на самом деле хорошо. — Они печатают, мир покупает, инфляцию размазывает по всем.

— Точно, — Виталий даже приподнял брови, будто не ожидал. — Пока их бумаги считаются самым надёжным активом в мире, они могут занимать бесконечно. Это называется эмиссионная привилегия. По сути, весь мир платит им ренту за право пользоваться их валютой. И то, что они этой валютой оплачивают чужую войну, для них дешевле, чем воевать самим. Расходы на военную помощь у них проходят в бюджете отдельной строкой, а по факту большая часть этих денег даже не уезжает за океан. Она уходит на их же заводы, на их же рабочие места, под их же проценты. Они не тратят, они инвестируют.

— Инвестируют в трупы, — поняв, что пытается сказать Виталий, добавил я.

— В геополитический результат, — поправил генерал. — Слово «трупы» они в отчётах не пишут. У них другие термины.

Соня сидела, положив подбородок на кулак, и слушала внимательно. Лариса Николаевна поджала губы, и было видно, что разговор ей уже не нравится.

— Так получается, этого мало, чтобы заключить мир? — спросил я и продолжил, чуть подавшись вперёд. — Дети, умирающие больные. Разве это не мотивация, чтобы сесть за стол переговоров?

Лебедев старший ответил не сразу.

— Для меня это существенная мотивация, — сказал он. — Для нашего президента, я уверен, это тоже мотивация, что бы там про него ни говорили. И для миллионов людей, которые в этом живут. — Он положил ладони на скатерть. — А для тех, кому мы противостоим, нет.

Он замолчал. И тогда добавил Виталий:

— В послании не просто так ангел написал, что правители, не имеющие детей, не могут вести народ. И я думаю, Костя, ты понимаешь, почему.

Я кивнул. Полностью соглашаясь с ним.

Всё-таки это были мои слова и мои мысли, выведенные золотом над венгерской больницей.

— Человек без ребёнка думает горизонтом своей жизни, — сказал я. — А дальше пусть горит.

— Не всегда, — возразил генерал. — Бывают бездетные, которые пашут за страну как проклятые. Но их мало, и они держатся на чём-то другом. На вере, на долге, на упрямстве, на злости за своих. — Он взял рюмку, посмотрел на неё и поставил обратно. — А вот когда у человека нет ни ребёнка, ни веры, ни долга, а есть только карьера и договор с теми, кто его туда поставил, тогда получается то, что мы имеем.

— Много таких? — спросил я.

— Больше, чем хотелось бы, — ответил он.

Виталий откинулся на спинку стула и заговорил уже спокойнее, будто объясняя студенту.

— Плюс у них там ротация. Наш противник мыслит циклами по четыре года. — Я наклонил голову, не понимая о чём он, и Виталий добавил: — До выборов. Всё, что дальше… для конкретного чиновника не существует. Мир, знаешь ли, штука долгая и неблагодарная. Придётся идти на уступки обеим сторонам. И оппозиция обязательно выставит эти уступки… вернее, взвалит их на того человека, кто их принимал. Поэтому, если кому-то удастся договориться, ему половина избирателей скажет, что он слабак и продал победу. А продолжил войну — он защитник свободы.

— То есть мир им политически невыгоден, — сказал я.

— Мир им невыгоден до того момента, пока война не начнёт стоить дороже, чем приносит, — сказал генерал. — Это раньше воевали за землю, женщин и еду. Сейчас воюют исключительно за деньги.

— А как же нефть? — спросила Соня.

Александр Николаевич посмотрел на дочь.

— Нефтедоллары. Слышала такое выражение? — спросил он и Соня кивнула. — Нефть, дочь, как и любые другие ресурсы, это деньги. Вот и всё.

Я откинулся на стуле и молча покрутил в пальцах вилку.

— Мужчины, хватит за политику, — вмешалась Лариса Николаевна, — Я весь день у плиты стояла, чтобы вы мне тут про триллионы рассказывали? Саша, выключи ты этот телевизор.

Генерал вздохнул, но пульт взял и звук приглушил, тем не менее, до конца вечера я то и дело ловил себя на том, что кошусь на собственный текст.

— Вот и хорошо, — удовлетворённо сказала хозяйка и повернулась ко мне. — Костя, а родители твои чем занимаются?

И следующие четверть часа я рассказывал о родителях и сестре. Потом я сходил в уборную, не забыв про тросточку. И это стало предметом новой темы.

— Как твоя нога? — спросила Лариса Николаевна.

— С фиксатором нормально, — ответил я. — Бегать не смогу, а хожу почти не прихрамывая. Трость мне больше для лестниц и ещё для того, чтобы в автобусе место уступали.

Соня хмыкнула, а я продолжил, стараясь говорить без подробностей.

— Мой друг обещал отправить меня за границу. Там есть клиника, которая занимается такими случаями. Что-то титановое вместо разбитой части, потом протез сустава и реабилитация на полгода. Я в этом не разбираюсь, честно. Мне сказали, что шанс есть, я сказал, что подумаю.

— А почему думаешь-то? — не поняла Лариса Николаевна. — Соглашайся!

— Потому что это чужие деньги, — сказал я. — Большие. Я такое брать не привык.

Генерал посмотрел на меня внимательно, и в первый раз за вечер во взгляде у него мелькнуло что-то живое.

— Правильно думаешь, — сказал он. — Но всё равно соглашайся. Дружба, Костя, тоже нуждается в применении, иначе ссыхается.

— «Хорошая фраза. Надо запомнить», — подумал я.

Ещё через час, когда с горячим было покончено, женщины поднялись и стали собирать посуду. Соня скользнула за матерью на кухню, и оттуда сразу пошёл шум воды и негромкий разговор, из которого до нас доносились обрывки, где явно фигурировал я.

Мы остались в зале втроём.

Генерал не спешил. Он аккуратно подвинул к себе бутылку, разлил остатки на три рюмки, поставил её и только потом заговорил.

— Ну, Константин. Раз мы одни, давай я тебе задам вопрос, ради которого я, в общем-то, и хотел тебя увидеть.

— Давайте, — усмехнулся я.

— Как ты разболтал Дружинина?

— Повезло, — ответил я.

Оба Лебедевых переглянулись.

— Повезло, — повторил генерал без всякого выражения.

— Костя, — Виталий подался вперёд и положил локти на стол. — Ты пойми, я тебе жизнью обязан, поэтому спрашиваю без протокола. Но этот человек не сломался даже под препаратами. Вернее, сломался, но он держался сутки. Целые сутки, ты понимаешь? С ним работали люди, которые этому учились двадцать лет. А ты попросил пять минут и вышел с названием отравы. — Он прищурился и добавил. — И, к слову, он об этом ничего не помнит. Вообще ничего. Полчаса из его жизни просто отсутствуют.

Я изобразил недоумение, какое только смог. Поставил рюмку, поднял брови, посмотрел сначала на одного, потом на другого.

— Вот уж чего не знаю, того не знаю, — сказал я. — Может, у него от нервов отбило. Я, — тут я специально оглянулся по сторонам, будто проверяя не слышат ли на кухне, и понизил голос почти до шёпота, — я взял нож и воткнул ему в ляжку. Не глубоко, в мякоть, а потом стал крутить. И сказал, что следующими будут яйца. Причём сказал спокойно, я знаю, как надо это говорить, чтоб человек поверил. Он посопротивлялся немного, а потом поплыл.

Виталий смотрел на меня не мигая.

— И это всё?

— Всё, — я развёл руками. — Я, честно говоря, сам удивился, что он так быстро сдался. — На передке… с теми, кто с другой стороны, у нас так редко получалось. Обычно упирались, хоть немного, а тут спецура, и на пятой минуте поплыл. Может, он просто боли боялся больше, чем ваших препаратов. — Понимаю, что звучало глупо, но хоть что-то им сказать я должен был.

Лебедевы снова переглянулись. Я в этот момент, разумеется, снял с обоих поверхностные мысли. Осторожно, самым верхним слоем, чтобы не давить и не оставить следа.

У Виталия крутилось: «Врёт. Красиво, но врёт».

У генерала мыслей было больше. Он прикидывал, что след от ножа на бедре у Дружинина зафиксирован, что медики его описали, что по времени всё сходится, и что мою версию не опровергает ни один документ. И ещё где-то на краю у него сидело: «Не верю».

— Ладно, — Александр Николаевич махнул рукой. — Что получилось, то получилось. Честно скажу, я очень рад, что ты там был и смог оказать нам помощь. Такое не забывается.

— Я тоже рад, — сказал я.

Мы выпили последнюю, и я начал собираться домой.

— Спасибо за стол, Лариса Николаевна, — поднимаясь, сказал я. — Такого мяса я года три не ел.

— Ой, да я по-простому, — отмахнулась она.

Такси я вызвал через «Максим», машина обещала подъехать за четыре минуты. Генерал пожал мне руку в прихожей, и на этот раз ладонь у него была без проверки на прочность. Виталий хлопнул по плечу.

— Бывай, спаситель, — сказал он.

— Бывай.

Провожать меня вышла Соня. Мы спустились на лифте, и в тесной кабине она прижалась ко мне спиной, а на первом этаже развернулась и чмокнула в губы.

— Ты молодец, — сказала она. — Отцу ты, судя по всему, понравился.

— Я старался.

— У тебя получилось, — фыркнула она и усмехнулась что-то вспомнив. — Ты бы видел, что он сделал с моим бывшим. Тот через час ушёл и больше не звонил.

— Мы уже о бывших говорим? — усмехнулся я. — И это ты меня занудой называла?

Соня прищурилась.

— Туше. — И тут же в глазах появились озорные огоньки. — Это ты на меня так плохо влияешь.

Я оглянулся, увидев, что машина уже стояла у бордюра.

— Завтра увидимся? — спросила Соня. — Я освобожусь часа в четыре.

— Увидимся, — согласился я. — Позвони, как соберёшься.

Она кивнула, поцеловала меня ещё раз и осталась стоять на крыльце, обхватив себя за плечи. Я сел в машину и, отъезжая, оглянулся. Соня махнула рукой и пошла обратно в подъезд.

К слову, серая легковушка от соседнего двора пристроилась за нами через две машины. Наружка работала исправно.