«Я АРХАНГЕЛ МИХАИЛ…»

'Я Архангел Михаил, воин Небесного Воинства. Я обращаюсь ко всем людям земли, от владык до последнего нищего, ибо перед Небесами вы равны.

Смотрите, что вы сотворили с даром, который вам вручили. Ваша планета горит. Кровь льётся на востоке и на юге, в песках и в городах, и дым от пожарищ поднимается к престолу. Матери хоронят сыновей, а ваши правители считают прибыль от проданного железа.

Я называю виновных, и пусть услышит каждый. Вина лежит на правителях заокеанской державы и старых домов Европы, и более всего на их элитах, что прячутся за спинами избранных ими говорунов. Слово, данное перед лицом Небес, есть обет. Вы клялись устами своих отцов (от автора: речь о не расширении блока НАТО), что ваши железные легионы никогда не шагнут к чужим границам. Вы двинули их на восток, шаг за шагом, базу за базой, и каждый шаг был клятвопреступлением. Нарушивший обет теряет заступничество. Вот почему Небеса отвернулись от ваших столиц и вот почему ваши молитвы падают обратно на землю, как птицы с перебитыми крыльями.

Россия не забыла истоки. Скажу честно, как подобает воину… да, и среди её сынов хватает забывших, и грехов за ней числится немало. Но в прошлую великую войну этот народ явил то, что Небеса ценят выше побед. Его солдаты, потеряв миллионы братьев, кормили из своих котелков детей поверженного врага. Они умирали за чужие города, которых никогда не видели, и не потребовали эти города себе. Долг и честь, явленные тогда, взвешены и записаны. За них эта земля и была избрана первой.

Небеса не забудут, как заокеанская держава обрушила страшное оружие на мирные города Японии. Десятки тысяч душ сгорели за единый вздох, и тени их до сих пор впечатаны в камень. У этого греха нет срока давности. Покаяния за него Небеса так и не услышали.

Не думайте, что Небесам неведома война. Я воюю от начала времён. Ангелы сходились в битвах, и боги вели свои войны в высших сферах, и целые миры становились полем брани. Но по зверствам своим вы превзошли нас всех. Мы никогда не морили голодом целые народы ради цифр в книгах. Мы никогда не продавали оружие обеим сторонам одной резни, чтобы потом считать барыши на костях.

Посему слушайте волю Небес. Пока ваши правители не сядут за общий стол и не создадут весы, на чашах которых любая страна, от величайшей до самой малой, весит одинаково, и пока на вашей земле не смолкнут пушки, Небеса не протянут вам руки. Ни исцелений. Ни знамений. Ни заступничества.

И ещё скажу о ваших владыках. Во главе народов не должно стоять тем, кто не познал, что значит быть отцом или матерью. Бездетный сердцем подписывает приказы легко, ибо ему всё равно, какой мир останется после него. Родитель же видит в каждом погибшем солдате своё дитя.

Господь сотворил вас по образу и подобию своему. Он не различал Адама и Еву по цвету кожи или наречию. Всякий, кто делит детей его на высших и низших, спорит с творцом! Подумайте, каков будет исход этого спора.

И ПОСЛЕДНЕЕ. ВНЕМЛИТЕ, ИБО ДВАЖДЫ ТАКОЕ НЕ ГОВОРЯТ.

Пока вы воюете между собой и проливаете кровь невинных, глубоко во вселенной живут воинственные расы. Их корабли ходят межзвёзд, как ваши суда ходят между портами. Они пока не знают о вашем существовании. Лишь ЭТО хранит вас. У них есть свои боги, и тем богам пока нет дела до вашего мира. Но знайте, если высокотехнологичные расы придут на Землю, погрязшую в братоубийстве, Небеса не вступятся. Вы останетесь с ними один на один. И вы проиграете, ибо разобщённый дом падает от первого же удара.

Вместо того, чтобы рыть окопы на собственном теле, объединитесь. Осваивайте солнечную систему и двигайте науку. Просвещайте душу, ибо эта жизнь у вас не последняя. Чем меньше грехов совершит человек в нынешней жизни, тем выше поднимется в будущей. И ведайте, такие люди уже рождаются среди вас. Их мало, но они владеют слабой формой телекинеза, слышат чужие мысли, снимают боль наложением рук, а иным открывается грядущее. Берегите их. Эти дары помогут вам, творениям божьим, пережить надвигающиеся тёмные времена.

УСЛЫШЬТЕ МЕНЯ СЕЙЧАС, ЧТОБЫ ПОТОМ НЕ КРИЧАТЬ В ПУСТОТУ'.

Точку я поставил в виде печати — круг с мечом внутри. Честно, красиво получилось, самому понравилось.

Теперь главный фокус. Обычная иллюзия исчезла бы за час. Мне же требовалось, чтобы это послание висело над городом днями. Поэтому я закольцевал конструкт на самоподпитку. Сплёл под пергаментом тонкий контур, который цедил крохи энергии из окружающего фона. Развеется эта штука ровно тогда, когда я сам того захочу, и ни секундой раньше. Пусть их учёные ломают головы.

Внизу уже собиралась толпа. Кто-то крестился, кто-то снимал на телефон, одна женщина опустилась на колени прямо на брусчатку. Из дверей больницы выбегали медсёстры в халатах, и я видел, как одна из них закрыла рот ладонью, переводя взгляд с неба на окна палат, где этой ночью произошло чудо. Подъехала полицейская машина, из неё вылезли двое, задрали головы и так и застыли возле открытых дверей.

В последний раз я развернул крылья во всю ширь, чтобы кадр вышел достойный, дал операторам с телефонами секунды три на съёмку и телепортировался.

Вышел я в ванной комнате своей кемеровской квартиры. Морок-двойник послушно дремал в остывшей воде, свесив руку через бортик. Я убрал иллюзию, вернул лицу родные черты и посмотрел на часы. Полдвенадцатого.

— Это же надо было уснуть в ванной, — проворчал я вслух, когда вышел из ванной, специально для микрофона за плинтусом.

Переодевшись, я взял телефон и обнаружил смс от банка. Пришли выплаты. Пенсия по инвалидности вместе с ежемесячной надбавкой ветерану — сорок три тысячи с копейками. Я хмыкнул.

Всплыла мысль, которую я давно откладывал. Работа.

Большой брат смотрел за мной и комиссованный парень, месяцами сидящий дома без дела, рано или поздно вызовет вопросы. По легенде мне полагалось строить мирную жизнь, а мирная жизнь начинается с поиска заработка. В коммерцию возвращаться совершенно не хотелось. Торговать, договариваться, крутиться, нет, спасибо. А вот юриспруденция… тут я, пожалуй, мог бы блеснуть. Диплом юрфака у меня имелся, а способности вроде дара крови и чтения поверхностных мыслей превращали бы любой процесс в игру в поддавки. Свидетель врёт? Вижу. Судья куплен? Слышу. Прокурор блефует?

Одна беда. Кроме университетских постановочных процессов, где я изображал защитника перед зевающей комиссией, опыта у меня не было никакого. Помню, на четвёртом курсе мне досталось дело о краже мешка комбикорма, и я произнёс такую пламенную речь в защиту вымышленного тракториста, что преподавательница поставила пятёрку и посоветовала идти в театральный. Вот, собственно, и вся моя адвокатская практика. Я открыл ноутбук и полез читать, что вообще нужно, чтобы стать адвокатом на деле, а не в аудитории.

Выяснилось, что путь это небыстрый. Высшее юридическое образование у меня было, тут порядок. Дальше требовался стаж работы по юридической специальности не меньше двух лет, либо стажировка в адвокатском образовании, от года до двух, под крылом опытного адвоката. Потом квалификационный экзамен в региональной адвокатской палате. Сначала компьютерное тестирование, затем устное собеседование по билетам, а в перечне вопросов к этим билетам значилось несколько сотен позиций, от уголовного процесса до адвокатской этики. Сдал — приносишь присягу, получаешь удостоверение, платишь вступительный взнос в палату, и взнос этот, судя по форумам, кусался.

А провалил, пересдача только через год.

То есть по-честному мне светило года два в помощниках адвоката, с перекладыванием бумажек и беготнёй по канцеляриям, и лишь потом экзамен. Я почесал затылок. На Грее я за семь лет успел достичь «SSS»-ранга, вернуть драконов и остановить возвращение Вефнира.

А тут… «помощник адвоката Соколов, будьте любезны, подшейте том номер восемь».

Тратить на это время всерьёз желания как-то поубавилось. Одно радует, теперь для наблюдателей картинка складывалась правильная. Комиссованный ветеран сидит в интернете, изучает требования палаты, прикидывает, как строить жизнь дальше. Именно таким я и должен был выглядеть, пока контора не потеряет ко мне интерес. А вот когда «старший брат» устанет смотреть на меня через глазок, спрятанный в книге, я вернусь к своим изысканиям по возвращению на Грею.

Осталось только подумать, что делать с родителями, сестрой и Артёмом. Это был сложный вопрос.

Просидев за компьютером пару часов, я навёл в закладках порядок из статей «как стать адвокатом» и «образец заявления о прохождении стажировки», после чего отправился на кухню. Почистил картошку, порезал курицу, поставил сковороду на огонь. По дороге от стола к плите не забывал прихрамывать, а когда потянулся к верхней полке за солью, зашипел сквозь зубы и выругался вполголоса. Достал из ящика блистер обезболивающего, выдавил таблетку, шумно запил водой.

С тарелкой я устроился перед телевизором и включил новости. И понеслось.

Манифест показывали, кажется, из каждого уголка планеты. Огромный пергамент висел над будапештской больницей и переливался золотом при свете дня. Венгры оцепили квартал, закрыли над городом воздушное пространство, вокруг надписи кружили военные дроны. Один подлетел вплотную, попытался просунуть манипулятор сквозь букву «Х» — рука прошла насквозь, буква даже не дрогнула. Учёные разводили руками в прямом эфире, не понимая, как существует пергамент, ведь источника энергии нигде нет. Как и проектора или какого-то излучения. Ведущий спросил — когда феномен рассеется? Учёный честно ответил, что не имеет ни малейшего представления.

Я улыбнулся и подцепил вилкой картошку.

Дальше пошла нарезка мировой истерики. Совет Безопасности ООН созывали на экстренное заседание. Североатлантический альянс собирал совет послов, и формулировка повестки — «Инцидент психологического воздействия неустановленной природы» — звучала настолько беспомощно, что даже ведущая позволила себе усмешку. Президенты выходили к прессе один за другим. Заокеанский лидер заявил, что «феномен изучается всеми доступными средствами». Европейские чиновники держались хуже всех. Ещё бы, ведь послание било прямиком по ним. С трибун летели слова про «постановку», «гибридную атаку на европейское единство», про «циничную инструментализацию религиозных чувств». Один представитель еврокомиссии так распалился, что потребовал «привлечь архангела к ответственности за вмешательство во внутренние дела союза». Цитату тут же растащили на мемы, и к вечеру половина интернета выясняла в какой суд следует вызывать повесткой Небесное воинство.

Наш президент высказался, что Россия готова сесть за любой стол переговоров хоть завтра, а тем, кто три десятилетия двигал военные блоки к чужим границам, стоило бы прислушаться к написанному.

Я бы на его месте сказал примерно то же. Пресс-секретарь на уточняющий вопрос о «природе феномена» ответил, что комментировать деяния небесных сил в его должностные обязанности не входит, и зал впервые за неделю засмеялся.

Отдельным сюжетом прошла Венгрия. Их премьер выступил из своего кабинета, и на лице его читалось плохо скрываемое торжество. Он напомнил коллегам по союзу, что месяцами призывал к переговорам, летал за миром через головы недовольных, и теперь сами Небеса подтвердили его правоту. Соседние столицы от комментариев воздержались. Ну ещё бы… крыть им было нечем.

А потом пошли кадры, ради которых всё и затевалось. Берлин, Париж, Мадрид, площади перед парламентами заполнялись людьми. Демонстранты несли самодельные плакаты с цитатами из манифеста, и чаще прочих мелькала строка про весы, на которых все страны весят одинаково. Полиция топталась в стороне, мысленно она была с народом.

Корреспондент подошёл к пожилому немцу с картонкой в руках и спросил, чего тот требует. Старик посмотрел в камеру и ответил, что сорок лет голосовал, платил налоги и молчал, а теперь хочет одного, чтобы его правительство перестало спорить с Небесами и село за стол.

В Будапеште к больнице стояла очередь на километры. Люди шли просто постоять под золотыми буквами. Храмы по всему миру брали штурмом. Показали московский собор, где очередь к иконе Михаила закручивалась вокруг квартала. Показали Рио, где на набережной десятки тысяч человек молились под открытым небом. Иконки с архангелом, как сообщил корреспондент, смели с прилавков подчистую, и типографии перешли на круглосуточную печать.

Букмекеры, разумеется, тоже не спали. Теперь линии принимали ставки на дату, когда надпись над Будапештом рассеется. Фаворитом шли «трое суток», отчаянные ставили на «провисит год», но там и коэффициенты были самые приятные.

Люди со всего мира возносили молитвы архангелу Михаилу. То есть мне.

В этот момент у меня зазвонил телефон. Я глянул на экран и удивился.

— Привет, — сказал я, поднеся трубку к уху. — Ты быстро соскучилась.

— Привет, — промурлыкала Соня. — Слушай… — начала она и замялась.

Пауза затянулась настолько, что я успел убавить звук телевизора.

— Говори, как есть. Что случилось?

— Мои папа и мама хотят с тобой познакомиться.

— Ого, — сказал я. — А не торопятся ли они?

— Соколов… — протянула она ворчливым тоном, и я прямо увидел, как она закатывает глаза.

— Я не занудствую, — тут же перебил я. — И если ты сейчас скажешь что-то в таком русле, я решу, что ты предвзята. Ты сама посуди и встань на моё место. Мы с тобой встречаемся без году неделя, а меня уже зовут на смотрины к генералу.

В трубке повисла тишина, потом Соня вздохнула.

— Ладно, ты прав. Так что, согласен?

— Хм… — я задумался, но вовсе не о том, о чём она подумала. Расклад был любопытный. Если генерал Лебедев посмотрит на меня вблизи и увидит скучного хромого парня без второго дна, глядишь, и наружку снимет пораньше. — Да, согласен.

— Отлично. Тогда заеду за тобой в шесть.

— В ШЕСТЬ? — возмутился я. — Ты хочешь сказать, что эта встреча назначена на сегодня?

— Да, — невозмутимо подтвердила она. — Отец не любит откладывать дела на потом. Тем более, что его послезавтра ждут в Москве. — Соня сделала паузу. — Знаешь же, что ангел учудил?

— Конечно. По всем СМИ об этом трезвонят.

— Ну вот. Времени у него теперь не так уж и много. Так что у тебя… — она замолчала, видимо, сверяясь с часами, — у тебя есть почти три часа на подготовку.

— Ладно, — сдался я. — Куда ехать-то?

— А ты сам доберёшься? — в голосе прорезалось искреннее удивление.

— Ты сейчас серьёзно? — спросил я в ответ.

— Ладно-ладно, прости. — Соня хихикнула. — Записывай адрес.

Мы попрощались, и я ещё несколько минут сидел, собираясь с мыслями. Знакомство с родителями. С генералом, который поставил мне прослушку в квартиру и наружку под окна.

Весёлая намечалась семейная посиделка.

Я пошёл к шкафу, распахнул дверцы и понял, что за оставшиеся три часа мне придётся успеть купить вещей. Одежда была неплохая, добротная, вот только покупалась она на другого человека. За время войны я сбросил килограммов десять, и старые рубашки висели на мне, как на пугале огородном. Можно было накинуть иллюзию, подогнать силуэт… но чёртова слежка.

Тяжело вздохнув, я стал собираться в магазин.

Такси приехало через семь минут. Я устроился на заднем сиденье, пристроил трость между колен и назвал водителю торговый центр «Лапландия». В зеркало заднего вида я без труда разглядел, как от соседнего двора отклеилась серая легковушка и пристроилась за нами через две машины. Наружка ехала со мной за покупками.

«Лапландия». Давно там не был, и за три года многое успело измениться.

Я неспешно двинулся по этажам, как и положено человеку с больной ногой, опираясь на трость чуть сильнее необходимого. Один из наружки, парень в ветровке, зашёл следом и принялся с преувеличенным интересом изучать витрину слева, где продавали дорогие ювелирные украшения. Но одет он был так, что к нему даже консультант не подошла. Зачем тратить время, если человеку такое не по карману.

Костюм брать я не стал, на смотринах в пиджаке с галстуком я выглядел бы как студент на пересдаче. Вместо этого в первом же приличном магазине взял тёмно-синие брюки и белую рубашку под них, к ним прибавил тонкий серый джемпер на случай, если вечер выйдет прохладным.

С обувью вышло проще, классические тёмные туфли нашлись за десять минут. Продавец предлагал ещё ремень «в тон», часы «для солидности» и какой-то несессер, назначения которого я так и не понял. От часов я отбился с трудом. На кассе расплатился картой, отметив про себя, что для конторы такой след даже полезен, скучный парень купил скучные вещи перед знакомством с родителями девушки.

Я поехал заранее. Благодаря «Дубль Гис» я знал, что через дорогу от дома Сониных родителей есть цветочный магазин. И стоило мне войти туда, флористка спросила по какому поводу нужны цветы.

— Знакомство с родителями девушки, — честно ответил я.

— О-о, — уважительно протянула она. — Тогда маме что-то благородное, без кричащих цветов. А девушке можно поярче.

Сошлись на кремовых кустовых розах для Ларисы Николаевны и охапке чего-то персикового с зеленью для Сони. Следом я заглянул в Мария-РА, стоящий по соседству, и взял бутылку Джемесона. К генералу с пустыми руками не ходят, а дарить военному человеку конфеты рука у меня не поднялась.

Дома я быстро переоделся в обновки, оглядел себя в зеркале и остался доволен. Рубашка сидела как надо, джемпер прятал то, что от военной поджарости всё-таки осталось. Трость, цветы в левой руке, пакет с бутылкой в правой. Ну что, Соколов, вперёд. Тебя ждёт допрос с пристрастием, просто сервирован он будет салатами.

У подъезда я позвонил в домофон.

— Поднимайся! — тут же отозвался Сонин голос.

И на седьмом этаже дверь была уже открыта. Соня тут же притянула меня за ворот и встретила поцелуем прямо на пороге.

— Кхм-хм, — раздалось из глубины коридора.

Я поднял глаза. В коридоре стояли двое. Виталя, посвежевший после санатория, и рядом мужчина постарше, седоватый, плотный в плечах, но не выглядящий старым. Генерал Лебедев Александр Николаевич собственной персоной. Оба скрестили руки на груди и смотрели на меня молча, причём стояли в настолько одинаковых позах, что хотелось спросить, долго ли репетировали.

— Хватит вам так себя вести! — из кухни выплыла невысокая женщина в фартуке поверх нарядного платья и всплеснула руками. — Нашли себе занятие, в дверях гостя мариновать!

— Лариса Николаевна, — я шагнул вперёд и протянул ей кремовые розы, — теперь я понимаю, откуда у Сони такая улыбка.

— Ох ты ж… — Она приняла букет, зарылась в него носом и порозовела. — Соня, — повернулась она к дочери, — начал он хорошо!

И я вручил Соне второй букет.

— И тебе, — сказал я.

— Подлиза, — шепнула она, пряча улыбку в лепестках.

Я повернулся к мужской половине семейства. Виталя расцепил руки первым, шагнул навстречу и стиснул мою ладонь.

— Здорово, спаситель, — сказал он вполголоса. — А я всё гадал, когда сестра тебя притащит.

— Здорово, — ответил я. — Выглядишь лучше, чем на дне рождения.

— Храбрость и глупость — не две стороны одной медали, слыхал? — наклонил он голову.

— Думаю, позже ты расскажешь мне в чём разница, — ответил я.

Настал черёд генерала. Лебедев подал руку и рукопожатие у него оказалось из тех, которыми проверяют. Я ответил, но играть в «пересиль другого» не стал. С улыбкой смотрел ему в глаза.

— Александр Николаевич, — представился он.

— Константин, — сказал я и протянул пакет. — Это к столу. Не знал ваших вкусов, взял проверенное.

Генерал заглянул в пакет, извлёк бутылку, повертел, оценил этикетку и впервые за вечер позволил себе усмешку.

— Ну, проходи, — сказал он и посторонился, пропуская меня в зал.

Я шагнул следом за ним и оценил обстановку. Зал был просторный, с большими окнами, выходящими на проспект, и посреди него стоял накрытый стол. Салаты, нарезки, запотевший графин, горячее под крышкой. По центру красовался пирог… было очевидно, что Лариса Николаевна готовилась к этому вечеру всерьёз.

За спиной Соня забирала у матери вазу для букета и вполголоса препиралась с Виталей насчёт рассадки. Генерал прошёл к столу, отодвинул стул и коротким жестом указал мне на место напротив своего. Лицом к лицу, через стол, как на переговорах. Я мысленно усмехнулся.

— «Ай да смотрины», — подумал я, пристраивая трость к стене и опускаясь на предложенный стул.

Судя по размаху стола, отпускать меня отсюда собирались нескоро. И было интересно посидеть за одним столом с генералом госбезопасности.