45

Я бросаюсь к окну. Пальцы тянутся к раме в те драгоценные мгновения, пока щиты опущены.

Но вдруг красные молнии взрываются с новой силой. Жгучий, нестерпимый разряд пронзает руки до самого плеча.

Боль. Ужасная боль.

Сдавленный вскрик рвется из груди, и я отшатываюсь, почти падая на влажную от росы траву. Зажимаю рот ладонью, сдерживая готовый сорваться стон.

Щиты, словно живые, снова разгораются в полную мощь. Пальцы горят, их мелко и часто бьет дрожь. Сквозь тонкую ткань перчатки я чувствую, как под ней мгновенно вздувается обожженная кожа. Слезы унижения и боли застилают глаза.

Не успела. Проклятье, не успела!

Слышу твердые, уверенные шаги Дария. Осторожно, едва дыша, выглядываю из-за угла дома. Он идет к карете, не оглядываясь, — воплощение холодной целеустремленности. Садится внутрь, коротко стучит в крышу. Кучер понукает лошадей. Карета трогается с места, и цокот копыт по булыжникам начинает удаляться. Поворот за угол — и звук окончательно тонет в ночной тишине.

Уехал.

Выдыхаю.

Облегчение смешивается с горьким ядом разочарования. Шанс упущен. Но теперь я знаю, где он прячет свою тайну. Завтра я вернусь, но вернусь подготовленной. Я не из тех, кто сдается после первой же неудачи.

Выхожу из-за угла дома, машинально отряхивая складки черного платья. Нужно добраться до своей кареты — она ждет меня в двух кварталах отсюда. Медленно, почти бесшумно иду по пустынной улице, стараясь не стучать каблуками по камням.

Обожженные пальцы пульсируют болью, но это физическое страдание — ничто по сравнению с той раной, что кровоточит в моей душе.

Мне все равно, кто эта женщина. Мне все равно, чей этот ребенок. Они для меня не существуют. Я хочу лишь Дария. И если я не могу получить его, то не получит никто.

В голове, словно клубок змей, роятся мысли о мести. Я представлю отцу всю правду. Я заставлю Дария заплатить за каждое предательство, за каждую ложь. Я уничтожу всех, кто осмелился встать между нами.

Пусть он тешит себя мыслью, что может играть со мной. Пусть считает меня слабой, ослепленной любовью дурочкой.

Еще несколько шагов к тому месту, где меня ждет экипаж. Каблуки тихо постукивают по брусчатке. Домой. Нужно все обдумать. Решить, как использовать то, что я узнала. Как…

Железная хватка на плече.

Меня разворачивает так резко, что я теряю равновесие и едва не падаю. Сердце обрывается и летит в бездну.

Дарий.

Мир опрокидывается. Кровь оглушительно стучит в висках, заглушая все звуки. Сердце бьется так сильно, что, кажется, вот-вот проломит ребра.

Как? Откуда? Я же видела… слышала… он уехал…

— Что ты здесь делаешь, Ариана?

Голос — лед. Незнакомый, чужой. Ничего общего с тем бархатным баритоном, что шептал мне слова любви. В глазах, которые я когда-то обожала, теперь ни капли тепла. Лишь холодная, концентрированная ярость и что-то еще… что-то, от чего по спине пробегает липкий, первобытный страх.

Мысли в панике разбегаются. Язык словно прирос к небу.

— Я… я просто…

Слова застревают в пересохшем горле. Боже, как глупо я выгляжу. Как жалко.

— Я просто… прогуливалась… — даже на мой слух это звучит неубедительно и фальшиво.

Он смотрит на меня так, словно видит насквозь. Словно читает каждую мою мысль, каждую ложь, каждое движение души. Этот взгляд пронзает, раздевает догола, выворачивает наизнанку. И в нем нет ничего от того Дария, что клялся мне в любви.

— Прогуливалась, — медленно, с убийственной отчетливостью повторяет он, и в голосе его столько презрения, что хочется провалиться сквозь землю. — В час ночи. На окраине города. В черном платье с вуалью.

Каждое слово — удар хлыста. Паника затапливает разум. Руки начинают предательски дрожать.

Он все знает.

Видел мою слежку. Понял, что я стала свидетельницей его тайны. Возможно, он все знал с самого начала и просто дразнил меня.

— Дарий, я могу все объяснить…

— Пойдем, — рычит он, обрывая мою жалкую попытку оправдаться.

Не дожидаясь ответа, он хватает меня за руку. Пальцы сжимаются, как стальные тиски.

— Пусти! — я пытаюсь вырваться, но его хватка лишь усиливается. Боль пронзает запястье. — Ты делаешь мне больно!

Он не отвечает. Не слушает. Он тащит меня за собой, безжалостно, словно я тряпичная кукла, не имеющая ни веса, ни воли.

Мы поворачиваем за угол, и я вижу его карету. Ту самую. Она стоит в тени, ждет.

Значит… он никуда не уезжал.

Он все подстроил. Отправил пустой экипаж, а сам остался. Ждал меня.

Ледяная волна ужаса накрывает с головой. Я задыхаюсь.

— Садись, — бросает он, грубо толкая меня к открытой дверце.

Я почти падаю на мягкое бархатное сиденье. Дорогая обивка, знакомый запах кожи и его одеколона. Запах, который когда-то сводил меня с ума, а теперь смешался с липким, тошнотворным страхом.

Дарий садится напротив. Дверца захлопывается с резким, окончательным щелчком. Словно крышка гроба.

Карета качается и трогается с места.

В полумраке салона его лицо кажется высеченным из мрамора — прекрасным и безжалостным. До боли знакомым и абсолютно чужим.

— Не вздумай кричать, — говорит он тихо, и в голосе его столько холодной угрозы, что по позвоночнику пробегает дрожь.

Я сжимаюсь в углу, пытаясь стать меньше, незаметнее. Передо мной сидит незнакомец с лицом моего возлюбленного. Холодный. Расчетливый. Смертельно опасный.

И я понимаю: все эти месяцы я была слепой, наивной дурой, поверившей в красивые слова и пустые клятвы.

А теперь… теперь я в его власти. И я не знаю, что он со мной сделает.