В 1977 году Сьюзи (Дакота Джонсон), американка из общины меннонитов, приезжает в Западный Берлин, чтобы танцевать в престижной академии Елены Маркос. Педсовет академии — ковен ведьм, разделенный на две фракции: одна верна Маркос (которую нигде не видать), другая — хореографу мадам Блан (Тильда Суинтон). Ведьмы готовятся к ритуалу, который вернет силы их древнему лидеру Mater Suspiriorum, Матери вздохов. Одна из студенток пропадает, и ее психотерапевт (тоже Суинтон), почуявший неладное, пытается заручиться поддержкой ее подруги (Миа Гот).
Ремейки хоррор-классики редко удаются, потому что за них берутся хоррор-режиссеры и обычно ограничиваются косметическим ремонтом. Гуаданьино — человек не из жанра (следом он поставил, впрочем, каннибальский «Целиком и полностью»), и им двигало не почтение к «Суспирии», а любовь без обязательств, так что он смог выпотрошить фильм и набить заново. В его версии Фасбиндера больше, чем Ардженто (неудивительно, что тот остался недоволен). Слово «ведьмы», которое в оригинале звучит на втором часу, здесь произносится на третьей минуте: у Гуаданьино другие, собственные секреты.
Современный танец как заклинание, история как потайная комната, материнство как черная магия. Сохранив год действия, но перенеся его из тихого Фрайбурга в разделенный Берлин, переживающий «немецкую осень» имени Баадера-Майнхоф, Гуаданьино открыл себе доступ к целому лесу символов. Через них зрителя, рискующего заблудиться, ведут плач Тома Йорка и Тильда Суинтон в тройной роли (квази-Пины Бауш, старика и живого трупа). Фильм затрагивает тему мужского стыда: у психотерапевта во время войны забрали в лагерь жену — а он, вечный свидетель и слушатель, остался жить. Тему женской солидарности, которая граничит с подавлением. И тему общего греха, общей вины, которая вечно тлеет, иногда загораясь вспышками насилия. Здесь несколько на редкость кровавых, плотских эпизодов, в том числе кульминационный шабаш, но сенсорное буйство первой «Суспирии» сменилось серо-бурой берлинской палитрой и щемящей печалью: расколотые города и сердца страшнее, чем отрезанные головы.