— Ну, дорогуша, есть хочется? — спросил я.

И тут-то я проявил слабость. Да, неумение контро­лировать себя в его присутствии — это слабость. Каж­дый раз, как я его вижу, в моей голове происходит короткое замыкание и наружу рвется поток колких насмешек и унылого сарказма. До того раздражает. Уверен, если бы я только позволил этому потоку дей­ствительно вырваться наружу, если бы я только...

— А, — сказал он, — это ты.

— Ты ведь знаешь, что за этими диетами-ломками кроется ловушка?

— Ты зря теряешь время, Сатана.

— Ничуть, если мне доставляет удовольствие на­ходиться здесь. Кстати, меня зовут Люцифер.

— Прочь.

— Подожди, ты ведь должен знать урок. Был бы я здесь, если бы твоему Отцу этого не хотелось?

Он вздохнул, понимая, что пришел сюда, чтобы пройти это испытание. В тот момент Он был мой.

— Ну, тогда продолжай, — сказал он.

И я продолжил. Предложенные вам версии нику­да не годятся. Матфей⁹⁰ описал лишь то, как я пытал­ся заставить его превратить камни в хлеба (толкая его тем самым на все эти льстивые речи о «хлебе едином»), броситься вниз со скалы и ускорить спасе­ние его ангелами (провоцируя тем самым всю эту чепуху о том, как нельзя «искушать Господа Бога своего») и, падши, поклониться мне (вытягивая из него весь этот дешевый вздор, начинающийся со слов: «Отойди от меня»). Напортачив с порядком и заменив гору зданием (в пустыне!), Матфею вторит Лука.

А теперь ответьте, неужели вы могли подумать, что это все, на что я был способен? Я просто хочу напомнить тем, кто случайно забыл: я — Дьявол. И да­же если бы я им не был, я был бы полным болваном, полагая, что Его можно взять такой чепухой. Вы ведь просто не сможете есть хлеб после голодания в тече­ние сорока дней и ночей. И что из того, что ангелы прилетели его спасать? Это дало ему возможность продемонстрировать передо мной свою значимость, возможность удовлетворить свое «эго» или самолю­бие, но самолюбие не было его слабым местом. Если вы собираетесь искушать кого-либо, вы пытаетесь отыскать его слабые места. Все царства мира? С таким же успехом можно предложить ему полную коллекцию Покемонов. Евангелисты говорят лишь о том, что было бы искушением для них. Сыночка такое бы в жиз­ни не заинтересовало. Мне совершенно все равно, что Евангелие искажает действительность, но мне далеко небезразлично то, каким мелким я там выгляжу.

Не считая ханжества и непостижимой иносказа­тельности, у Иисуса было одно действительно слабое место. Сомнения. Исключительно редкие и неизмен­но преодолеваемые верой, но она ведь была дана ему изначально. (Я практически одолел его в Гефсиманском саду, как раз перед тем, как началось все веселье, и в последний момент на кресте, когда он, выслушав: «Говорил тебе, не верь Ему», — вдруг запаниковал и бросился на нас со своим лама сабачтхани.) Да, у него уже вошло в привычку то и дело задавать один и тот же вопрос: неужели все это необходимо? Предатель­ство, размолвки, насмешки, порка, терновый венец, распятие, часы агонии и еще насмешки, глумление и так далее. Вполне естественно его интересовал во­прос: неужели все это стоит того, чтобы испытать это на себе?

Я перенес его в то место, где дюны обнажали ска­лы, отливающие в лучах солнца розовым светом.

— Ты все это делаешь, чтобы спасти мир? — спро­сил я его. (Он ничего не ответил, уставившись вниз.) — Ну, хорошо, — продолжал я. — Я покажу тебе, как будет выглядеть мир после того, как ты выпол­нишь свою миссию. Лишь основные события. Оста­нови меня, если захочешь более пристально рассмот­реть, что происходит.

Малоприятный, но правдивый (честно) обзор следующих двух тысячелетий со всеми именами, да­тами, местами, звуковыми эффектами и статистикой (экраном, как по волшебству, послужило простертое внизу каменистое плато). Кое-что было совершенно фантастическим (вам, правда, теперь это известно): холокост, тирании, резни, техника, биотехнологии, войны, идеологии, атеизм, голод, деньги, болезни, Элтон Джон... Разумеется, вид всего этого ему не понравился. Не думал он также, что все это подстро­ил я. Он так не думал, поскольку знал, что я этого не подстраивал. Он стоял рядом со мной и был какой-то неспокойный. Возможно, тому виной голод, жара, галлюцинации или головные боли. Возможно, резуль­тат моего влияния на его подсознание: вспышки рентгеновских лучей, демонстрирующие (несколько непристойно с моей стороны) его, трахающего при­стегнутую ремнями Мэри Мэгз (Грязную Мэгз, так я ее называл, к его недовольству). Возможно, следствие его одиночества, длившегося более месяца, — ведь ему пришлось разговаривать только со скорпионами и жуками. Кто знает? Но я знаю одно: он чувствовал беспокойство, тревогу, душевное смятение. Он по­вернулся ко мне и нерешительно поднял руку, словно хотел схватить меня за несуществующий лацкан. Как обычно, в самый важный момент вмешался Старикан: из скрывшего солнце темного облака вдруг прямо в мой экран ударила молния, это тут же ввергло меня в панику и привело в себя этого невротика.

— Ничего, я переживу, — сказал он. — А теперь иди ты куда подальше.

Как я и говорил: нечестная борьба.

♦

Гостиница наполнена отголосками эха и призрачны­ми отзвуками резонанса мучительных встреч и спада в бизнесе. Сделки, измены, подавленные страсти и неожиданные смерти — каждая комната сохраняет остатки образов людей, которые хоть сколько-нибудь находились в ней. Гостиница—это огромный клапан, через который то в болтовне, то в спешке течет кровь богачей Лондона или даже всей планеты. Внутреннее настроение гостиницы складывается из красоты и скуки. Я чувствую себя здесь как дома. Я бы сказал... совершенно как дома.

В башке у меня просто каша: голова смертного и сознание ангела, голова ангела и сознание смертного. От всего этого она просто идет кругом. Что же при­кажете делать, если я в нематериальном облике при­сутствовал при Божественной эякуляции, в результате которой образовалась материя? Что мне прикаже­те делать, когда я вижу нечто действительно превос­ходное? Как может сознание примирить две крайно­сти? Я наблюдал, как пустоту обильно, но несколько боязливо, буквально забрасывали новорожденными галактиками, перешагивал черные дыры и прогули­вался между бороздами времени и спиралями мате­рии — как же после этого я могу привыкнуть к пилоч­кам для ногтей Харриет? Должен ли я думать о секун­дах и прочих мелочах, если вы считаете бесконеч­ность пустяком, а гигантские облака газа побрякуш­ками для небесной шлюхи?

Без сомнения, да. И не пытайтесь запутать меня. Если я лишь кажусь сбитым с толку, то это счастливое замешательство того, кто только что выиграл джек-пот, и теперь мучающий его выбор — это выбор меж­ду удовольствиями, на которые можно потратить выигрыш. Мне остается лишь улыбаться перед лицом таких очаровательных противоречий. Воспо­минания о доме, о бесчисленных выбросах пламени и пепла смешиваются теперь с неуловимой тенью пролетающего голубя или точными размерами точ­ки в конце предложения. С наркотиками или без них, какая разница, если этот приятный диссонанс в подсознании позволяет мне проводить здесь время в блаженстве...

Я должен написать четырнадцать сцен, но как, позвольте спросить, вы справляетесь со сновидени­ями?

Сон. Как я мог обходиться без него? Прежде всего, я имею в виду не сон, как таковой, а тот момент, ког­да начинаешь засыпать. Как мог я вообще жить, ли­шенный удовольствия заснуть? День двенадцатый (боже мой, как летит время, когда ты проводишь его весело) — вокруг столько всего, без чего я уже не могу представить свое существование: вино «Кампо Виехо Риоха», героин, отрыжки, «Боллингер», сигареты, запах лосьона после бритья, кокаин, оргазм, «Люци­фер Бунтующий», аромат кофе (именно кофе оправ­дывает необходимость существования самого слова «аромат»). Конечно же, есть также многое из того, с чем я не мог смириться: диск-жокеи, заусеницы, вен­тиляция, хлеб с отрубями, но потом все смешалось.

Вернемся ко сну. Случившись впервые, он застиг меня врасплох: еще мгновение назад был вечер, и я лежал на койке Ганна, скрестив ноги, и теплое чув­ство растеклось по моим стопам и плечам, а еще через мгновение комнату вдруг ни с того ни сего уже вовсю заливает солнечный свет, сопровождаемый сиренами автомобилей: просыпаешься и не можешь сначала понять, кто ты есть, — буквально юношеские поиски самого себя в миниатюре, — а потом окружающая обстановка ввергает тебя в рутину повседневности. В следующий раз я был поражен тем, что, пока тело спит, я могу вылететь из него и проникнуть в эфир. Это оказалось не очень хорошей затеей (в общем, все и предназначено для того, чтобы потом «оказывать­ся»). Боль, та боль, заявляющая о себе громко и с настойчивостью, тотчас вернулась. (Когда в конце месяца я освобожу тело Ганна, та же самая боль будет подобна... Вы ведь не думаете, что на двенадцати днях все и закончится? Ну, это будет не пот или что-то в этом роде... Вы ведь понимаете?) Сон, дремота... Как я привык к этому. Легко догадаться, почему сон занимает такое продолжительное время, но почему, собственно, для этого используется самое благопри­ятное время суток, то есть ночь, остается для меня загадкой.

Но тот сон! Он явно исходил из подсознания Ганна. (Да и в моей голове под темно-каштановыми волосами тоже полно всякой подсознательной ерун­ды.) Не секрет, что чужие сны — сплошная скука до тех пор, пока в них не появляетесь вы собственной персоной; излишне останавливаться на деталях, пе­рейдем к главному. ( «Сегодня мне приснился удиви­тельный сон», — говорит Питер. «А я там была?» — спрашивает Джейн. «Нет, — отвечает Питер. — Пред­ставляешь, я и Скип были в лесу» и... т. д. Джейн не слушает, и кто станет ее в этом винить? Притворный интерес к снам партнера — одно из немногих средств, позволяющих сохранить даже натянутые отноше­ния.) Итак, это сон, который Ганн уже пару раз видел. Приходит пожилой бородатый мужчина, чтобы взять его мать с собой в кино. Это не ее любовник. (Офи­циально заявляю, что это гей, его партнера не так давно сожрал рак, и Анджела сжалилась над ним.)

Маленький Ганн знает, что это не любовник матери, но не доверяет этому старому педику. «Я просто друг твоей матери, — говорит усатая физиономия. — Тебе нечего бояться, я не заберу ее у тебя. Ты можешь мне доверять. Ты ведь знаешь, что можешь доверять мне». Но узкоплечий Ганн превращается в олицетворение миниатюрной грозы. Его лицо разгорячено, обна­женная грудь выражает неприкрытые чувства в ожи­дании того, как сцена прощания обретет языковую оболочку. Друг его матери сидит на кушетке, Ганн стоит перед ним в открытых спереди ботинках цвета электрик и чепчике, в левой руке у него новый спи­чечный коробок «Мини Купер» — вот такова цена компании его матери, предполагает он. Приходящая няня разогревает в кухне спагетти. До Ганна доносит­ся сперва какой-то «бум», а затем звук постепенно выходящего из конфорки газа. Когда его мать повер­нулась к зеркалу, чтобы в последний раз проверить, все ли в порядке: бежевый макинтош, розовато-ли­ловый шифоновый шарф, медного цвета кудри, зеленые тени, — он собрал всю свою «силу» в кулак и, уг­рожая им господину Безобидному, сильно ударил последнего прямо в бородатую челюсть. Маленький Ганн, охваченный гордостью и стыдом, считает, что должно последовать что-то большое, глобальное, будто смена научной парадигмы. Но мужчина, сидя­щий на кушетке, лишь ухмыляется и не думает под­нимать с колен свои ладони. «Это лишнее, мой друг», — шепчет он, вставая и ероша теплые волосы Ганна. Затем обращается к Анджеле: «Машина ждет». Анджела целует Ганна в щеку, оставляя на ней отпе­чаток губной помады. У них есть свой секрет: ему можно ложиться спать, не смывая его. Губы у нее теплые и липкие. У двери она поворачивается к нему еще раз и посылает воздушный поцелуй. Бородач машет ему рукой и подмигивает. И Ганн тоже машет, пока медленно растягивается коридор и удаляется дверь. Он машет, улыбается и говорит про себя: «Я ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу...»

Я тоже бормотал похожие непереводимые слова, когда проснулся. В поту и возбуждении. Одеяло, при­крывающее лишь ноги, смято. Попытки проникнуть снова в пределы сознания, сопровождаемые шаткой походкой и непристойными песнями. Затем присел на кровать, тяжело дыша и удивляясь стойкости про­сыпающегося мира: комната, шумный транспорт, погода. Вот уже зовут вниз: принесли колумбийскую марихуану и несколько небольших доз кокаина; ис­кренне — чуть было не вырвалось «покорнейше» — благодарю за то, что все это время я находился здесь. Трудно себе представить, но ведь вам приходится проводить так ночь за ночью. Должно быть, это тре­бует привыкания...

На всякий случай мне пришлось сходить к агенту Ганна, Бетси Галвез. Представляете, я никак не могу усадить себя написать эти четырнадцать сцен. Эта постоянная писанина вызывает непрекращающиеся отклонения от начального намерения и сонливость. Вообще-то у меня написана большая часть сцена­рия — так называемые значимые сцены, и Трент считает меня Богом, но неужели вы думаете, что я могу заниматься только работой? Я включаю компью­тер Ганна, жду, когда закончится эта нудная загрузка, и вот на десктопе появляется улыбающаяся Пенело­па. Вынужден признать, что в компьютере существу­ет файл без названия (как и киносценарий «Люцифе­ра») — этот файл назывался по-разному: «Кое-что», «Как бы то ни было», «Последние слова», «Почему я не знал» и «Долбаный рай», и он свидетельствует о моем уклонении от выполнения взятых на себя обя­зательств. Вы должны знать его содержание, вы ведь читаете его. Это всего лишь повествовательная вер­сия блокбастера, «романизация» (так, кажется, по-научному это называется), но вы, разумеется, в курсе, что версия получилась гораздо хуже. Я будто посто­янно борюсь с тем, чтобы не писать о Деклане Ганне, а писать о себе.

Я собирался послать эту версию Бетси по почте анонимно, ибо хотел лишить Ганна притязаний на эту рукопись (знаете, постоянно находишься перед искушением сохранить ее для себя, но это, безуслов­но, глупо), а затем мне пришло в голову (ужасно раздражает то, что мне в голову постоянно приходят самые разные мысли, эта привычка появилась после того, как я занял тело Ганна и перестал быть осведом­ленным о том, что произойдет в будущем), мне при­шло в голову, что она может оказаться среди матери­алов, добровольно предоставляемых для опублико­вания, или в одном из файлов секретаря с надписью «Рассмотреть позже», или, что еще хуже и унизитель­нее, в корзине для мусора. Вот почему я отправился навестить ее. Ганн обычно звонит и договаривается о встрече. Но не я.