Не нарушать бы вихрю эту тишь,

Да нипочем ему не запретишь.

Подует он, войдет в свои права

И отделит пыльцу от рукава.

Тому назад минуту или две

Сидела бабочка на рукаве.

Она была хрупка, была бела,

А улетела, как и не была.

Но через год не в наши ли края

Она вернется из небытия,

Прошелестит и в дымке пропадет,

Чтобы опять возникнуть через год?

А если что-то надо объяснять,

То ничего не надо объяснять.

А если всё же стоит объяснить,

То ничего не стоит объяснить.

Есть океан, которым брежу я.

Над океаном набережная,

Сто фонарей, бульвар - красиво, да? -

Пыльца и дымка, суша и вода.

На рейде яхта реет миражом.

От яхты явно веет мятежом.

И по бульвару, тоже как мираж,

Вдоль океана едет экипаж.

Чернеет китель. Светится фата.

Куда-то к счастью катится чета,

Куда-то, только что из-под венца,

К небытию, на пристань, в небеса.

Он офицер, он сдержан, а она

Проиходящим столь восхищена,

Что не решится выразить в ответ,

Зовут ее Шарлотта или нет.

Его лорнет - из тонкого стекла.

Ее фата, как бабочка, бела.

И ждут их там, куда летят они,

Мятежной яхты залпы и огни.

Колеса вязнут в дымке и пыльце,

И океан меняется в лице,

Того гляди, все кончится бедой...

Но тут я ставлю точку с запятой;

И в заводной сажусь аэроплан,

И уношусь туда, где океан, -

За миражом, за яхтой, за четой,

За неразменной бабочкою той.

А если что-то надо объяснять,

То ничего не надо объяснять.

Но если всё же стоит объяснить,

То ничего не стоит объяснить.