Почти не помню себя, но помню,

как виноград покорялся полдню,

как обмирали кроны, томился пруд.

И как напрыгался я в то лето,

пытаясь жердью, добытой где-то,

с верхушки снять особенно крупный фрукт.

Как высоко надо мной и жердью

шаталось то, что считалось твердью,

и, расшатавшись, било в колокола...

А под пятой, то есть очень близко,

земля, имевшая форму диска,

напротив, очень ровно себя вела.

В пробелах память, но сквозь пробелы

нет - нет и выглянут, еле целы,

невесть откуда стрелы в чехле и лук,

медвежий клык (сувенир с Камчатки),

состав какой-то взрывной взрывчатки,

футбол зачем-то на стройплощадке вдруг...

Клубилась пыль, рикошетил гравий,

бил по мячу расторопный крайний,

и те на этих сыпались, как в дыму...

В итоге тех побеждали эти,

чему и радовались как дети,

как будто было радоваться чему.

В провалах память, но и в провалах

я различаю мазут на шпалах,

одноколейный пригородный разъезд,

рябину слева меж ив тщедушных,

ложбину справа - и нас, идущих

вдоль полотна, враскачку, на норд-норд-вест.

Легки подошвы. Среда нейтральна.

С произношением всё нормально.

За внешний вид - хоть завтра же к орденам.

В карманах ветер, в очах отвага.

Нас очень много, и вся ватага

не торопясь идёт по своим делам.

К чему я это? К дождю, конечно.

К похолоданью, не ясно нешто?

К часам, в которых чижик своё пропел.

К очередям в октябре на почте -

а там и к заморозкам на почве,

а там и к снегу, белому, как пробел...

О, завитки на обоях синих!

Пустая трата каникул зимних.

Тринадцать лет, испарина, ларингит.

Пора, когда не маяк, не возглас,

а лишь один переходный возраст

тебе и чёрный цербер и верный гид.

В ту пору часто, закрыв учебник,

я от амбиций моих ущербных

провозглашал решенным вопрос любой.

И заключал, что двойного смысла

иметь не могут слова и числа,

и пребывал отчаянно горд собой.

Но проходила неделя, две ли,

слова смещались куда хотели,

как А и Б, сидевшие на трубе.

И числа вновь обретали сложность.

И сознавал я свою ничтожность,

и изнывал от ненависти к себе...

С собою мне и теперь не слаще,

но не о нынешней мгле и чаще

веду я речи, не подводя черты.

Мосты потом - вколотить бы сваю.

Кто мы теперь, я примерно знаю.

Мне вот о чём скажи, собеседник, ты.

Скажи, разумник, поняв дельфинов,

освоив эпос угрюмых финнов,

передовых наслушавшись далай-лам,

кто были те, что по шпалам липким

до сей поры эшелоном гибким

не торопясь идут по своим делам?