Как тот легионер, что, чуть стерев песок и кровь

с лица, в цепях, в полубреду, в плену

благодарит богов за поражение -

затем, что не велит себе роптать и сожалеть

об утвержденной наверху судьбе

всего побоища - и личной участи;

но глух его латинский монолог,

в глазах играет желтизна, и - доведись ему

на волю вырваться - он воевал бы вновь...

Так я, не рассчитав опять прыжка, над пустотой

вишу, держась за пустоту - и мню

себя союзником закономерности.

Я трезв, я полон сил. Но пустота - сильней меня.

Закономерность не весьма ясна,

и тень отчаянья мрачит моё чело.

Пусть цепи не звенят на мне - так что ж?

Ведь и доспехи не звенят. И всё, зачем я семь, -

лишь череда прыжков неосмотрительных...

Вода уйдёт в песок. Верблюд с размаху на бархан

взбежит и рухнет неживым. Цветок

согнётся нехотя - и перестанет быть.

Умрёт легионер, шепча: "Юпитер, ты не прав...

И небеса не усмирят его

ни порицанием, ни попустительством.

Но скрыт в цветке и звере некий знак,

старался воин неспроста, вода - и та течёт

не то на голос недр, не то на лунный зов...

А я? Что делать мне? Какому Риму присягнуть?

Какое небо допросить? С каким

чревовещателем мне подписать контракт?

Витий вокруг полно, говорунов хоть отбавляй,

сирен горластых тут и там не счесть,

и внятны речи их. Но неприятны мне.

А те, с кем я бы всласть потолковал,

кого бы выслушал всерьёз, - те, зная истину,

хранят молчание в своих бестрепетных гробах.