Пока я был никто, не обитал нигде,

Примерно лет от двух до трех,

Я наслаждался тем, что никакой вражде

Не захватить меня в расплох.

Любой в ту пору шторм, иных сбивавший с ног,

Не досадил бы мне, заметь.

И ни один гарпун тогда меня не мог

(Не говорю - пронзить) задеть.

Тогда любая власть, любой творя эдем,

Не причиняла мне вреда.

Ведь я же был никто. И потому никем

Не назывался я. О да.

Именовался я не вожаком вояк,

Не завсегдатаем таверн.

Я тезкой был тому, кого в подводный мрак

Отправил странствовать Жюль Верн.

Была недвижна зыбь, невысока волна.

И мог ли думать я тогда,

Что мне еще тонуть, не достигая дна,

В стихии злейшей, чем вода.

Была надежна ночь (пока я слыл ничем),

Как дверь, закрытая на ключ.

И только лунный шар, как водолазный шлем,

Незряче пялился из туч.

А предстояло мне не по лазури плыть

На зов луны, волны, струны,

Но рыть болотный торф и чужеземцем слыть

На языке любой страны.

Вдали от райских рощ, где дышат лавр и мирт,

Считать отечество тюрьмой

И бормотать в сердцах "какой невкусный спирт",

Лечась от холода зимой.

И повергаться ниц, теряя нюх и слух,

Когда случится вдруг узреть,

Как стая синих птиц клюет зеленых мух

(Лечась от голода, заметь).

Перебираться вскачь по разводным мостам,

Спасаясь из огней в огни.

И перебраться прочь, и оказаться там,

Где чужеземцы лишь одни.

Где никакой за мной не уследит Кусто,

Где не видна блесна ничья.

Я раньше был никем. Я и теперь никто.

Но только знающий, кто я.

А далеко вдали, где в роще бьет родник

И дышат мирт и лавр и клен,

Уже пустился вплавь мой молодой двойник,

Еще не знающий, кто он.