Не в архиве при лампаде,

Не на Мойке в Петрограде,

Не в роще у ручья, -

На московской Маросейке

Поместился на скамейке

Я.

В книгу взором я уперся.

Что читал - не помню, Бернса?

Хармса? Не помню что.

Но легко, без проволочек,

Одолел примерно строчек

Сто.

Не мечтая о скандале,

Принялся читать я дале.

Но - еле принялся -

Села на скамейку дама,

Из одних суставов прямо

Вся.

Только что в ларьке, где было

Дешево, она купила

Отечественных кур.

Два кота, что рядом спали,

Встрепенулись и сказали

"Мур".

- Надо же! - вздохнула дама, -

Это же кошмар и драма:

Семь сорок за кило!

...А вокруг Москва гудела,

Солнце жгло, к июлю дело

шло...

- Жулики! - взметнулась дама. -

Не товар, одна реклама,

Не куры - смех и грех.

Нет от этого товара

Ни бульона, ни навара,

Эх.

- Чтоб у них труба сломалась!

Жулики! - не унималась

Дама, - побей их бог!

Мясо где? Сплошные кости.

А у нас во вторник гости,

Ох.

- Ни за что, - взревела дама, -

Не приму такого срама,

Лучше обратно сдам!

...И пошла сдавать обратно

Купленный почти бесплатно

Хлам...

Шевелиться не имея

Повода, сидел себе я,

Обликом не светлел.

А кругом, гудя и воя,

Город каменный от зноя

Млел.

Кашлял он и задыхался.

Я же вновь уткнулся в Хармса,

Не молвил ничего.

Небо наземь не спустилось,

Но в душе моей сгустилось