Блаженны духом нищие, но праведны скоты,

Молчащие о том, что совершили.

Да видит Бог: он сроду не боялся темноты,

И до начала предпоследней мили

Ему была приятна эта ночь,

Бесстыдно флиртовавшая с судьбою -

Приятных чувств не в силах превозмочь,

Он часть ее унес с собою.

А ночь роняла на поля озон,

Когда он улетал за горизонт.

По рейсовым квитанциям оплачены счета,

Диспетчер в ожиданьи истомился,

А он не волновался, не боялся ни черта,

И предпоследней мили не страшился.

Не хлопотал о льготах для сирот,

И потому не обьявляли поиск,

И в этот непредвиденный полет

Он улетал не беспокоясь.

А ночь все знала, но молчала зло,

И все молились, чтоб не занесло.

Молитвы даром плетены - смеялась ночь потом

И метки в черной книге расставляла,

И он не виноват, что оказался под крестом,

Но виновата ночь - она же знала!

На предпоследней миле он завяз,

И по жестокой внутренней команде

Подумал, как потом любой из нас,

Подумал он - о контрабанде.

А ночь плевать хотела на вопрос,

О том, что ж он такое не довез.

Он мужем был неверным, но хорошим был отцом,

Он не любил, когда над ним шутили,

Он был немного снобом и немного подлецом,

Но только лишь до предпоследней мили.

И не жене - другой он был верней.

Ко мне перед отлетом повернулся,

Сказал: "Я расскажу тебе о ней,

Когда вернусь." Он не вернулся.

А ночь роняла звезды на поля,

И вздрагивала трепетно земля.

Остаточным мгновениям моя хвала и честь,

И судорогам славу допою я.

Не надо счастья, благ, любви, а надо только сесть,

Не вынося, не зная, не рискуя.

Но - колом вниз, и там последний знак

Взбесившейся истерики мотора...

Служители, закутанные в мрак,

Уносят прочь тореадора.

А ночь цвела, раскинув звездный храм

И не придав значенья смутным снам.