Заносчив был угонщик мотоциклов, виртуоз,

его не зря учили в колледже.

Не спорь, бывало, с ним, когда погода хуже слёз

и настроение такое же.

Чины строптивому не указ и гости с музыкой нипочём.

Сама природа нажать на газ велит ему, чуть что не по нём.

Он прерывает вальса тур, вытягивается как тетива -

и, взяв партнёршу за маникюр, такие ей говорит слова:

"Мадам, вы знаете мой серьёз. И пусть даже вам захочется

иметь охапку лиловых роз не позже, чем через полчаса.

Я выполню, что прикажете. Но если ногти свои, мадам,

ещё вы хоть раз намажете - ничто уже не поможет вам!"

Сказавши так и сделавши поклон - среди колонн

застывшим молодцам и девицам,

выходит наш угонщик ровно вон, а выйдя вон -

берёт ближайший "харлей дэвидсон".

Колодки вынув из-под колёс и пломбы перерубив сплеча,

чужую технику виртуоз приводит в действие без ключа.

Мотор искрит, подымая вой, подобно молниям и громам, -

и мчится с грохотом наш герой по всем семи городским холмам.

Взлетает в гору он соколом, зигзаги чертит по гололёду,

огонь и холод в себе самом смешав, как греки вино и воду.

Несётся под гору он стремглав, стучит на выбоинах чечётку,

восторг и сумрак в себе смешав, как россияне вино и водку.

Когда же тормозит он, чтобы выкурить "косяк"

и приложиться ко флакончику, -

из воздуха является фургон о трёх осях

и прицепляется к угонщику.

Снаружи смотрится не весьма, кибитка так себе, сорт второй.

Зато внутри, чума не чума, но пир на сорок персон горой.

Как будто конкурс на лучший тост увлёк и греков и россиян -

и тосты их достигают звёзд, к немалой радости марсиан.

Готов к полёту фургон-фуршет, но постовым не видать улова.

Не потому что зелёный свет, а потому что нет никакого.

И рейс как будто не грузовой, кому - ухабы, кому - услады,

и до конечной от узловой - как до Московии от Эллады...

Во славу кубка и мундштука - отрава пьётся, дымится зелье.

Не потому что без них тоска, а потому что от них веселье.

Пускай не раут, скорей дебош, ни протокола, ни фонограммы...

Но кавалеры изящны сплошь, и дамы тоже... мечта, не дамы!

Лишь две - ни то ни сё, из тех, что ночью не едят

и чтут порядок, как религию.

Они случайно здесь и веселиться не хотят,

хотят в Эльзас и Лотарингию.

Скулят: "А можно нам в Эльзас?" Нельзя-с.

Не сломишь виртуоза и к шаблону не сведёшь,

его не зря лечили в клинике.

"Приехали! - кричит. - Вали на волю, молодёжь,

гони прогонные полтинники!"

Затем, столкнув балаган с холма, он деньги (счётом до сорока

монет) несёт, зима не зима, к воротам спящего цветника.

Минуя диспуты о цене, вручает сторожу, что принёс,

и требует: "Упакуйте мне вон ту охапку лиловых роз!"

...Какой длины ни задай полёт, обратный - кажется, что длиннее.

А тут и утро уже вот-вот, и утро вечера мудренее.

Герой в седле, и сухим огнём, который пепла не оставляет,

ещё горит ретивое в нём. Но догорает и остывает.

Уже, куда бы ни мчал его стальной дракон со стеклянным оком,

повсюду кончилось торжество - и ничего, кроме чёрных окон.

И - сколь сердито бы наш пилот ни думал: "Мы, мол, ещё покажем!" -

он не парит уже, но плывёт. И доплывает вполне погасшим.

Потом под окнами, пуст и вял, дымит он зельем и пьёт отраву.

Дракон становится, где стоял. Цветы лилово летят в канаву.