Никакой жасмин под окном не пах.

Ни один в садах соловей не пел.

Паче страсти жаждала ты вражды.

Я любил тебя, я сказал - изволь.

Там и сям настроил я крепостей,

зарядил чем следовало стволы,

карту мира вычертил в двух тонах,

разместил над ней силуэт орла.

Не смущал меня проливной напалм,

фейерверк убийственный не страшил.

Я хотел увидеть твою страну.

Я мечтал замерзнуть в ее снегах.

В генеральском раже свинцом соря,

в то же время думал я вот о чем:

если вдруг у нас родилась бы дочь,

почему б ее не назвать Мари?

Это было мощное кто кого,

кроме шуток, вдребезги, чья возьмет.

Дорогой воздушно-морской масштаб.

Агентура в консульствах всей земли.

Я в потемках дымных терял глаза,

от пальбы тупел, зарастал броней.

Ты роняла в пыль аромат и шарм,

изумруды, яхонты, жемчуга.

Но и в самом что не на есть аду,

в толкотне слепых полумертвых войск,

ты казалась все еще столь жива,

что пресечь огонь я не мог никак.

И гораздо после, когда пожар

сам собою стал опадать, редеть,

ты, хранила столь еще свежий блеск,

что, смотря в бинокль, я сходил с ума.

Отовсюду видная сквозь руин,

ты была немыслима как цветок;

не берусь конкретно сказать - какой,

полагаю все же что иммортель.

И когда пожар, повторяю, стал

опадать, клубя многолетний прах;

до нуля дотлел основной ресурс,

а за ним неспешно иссяк резерв;

от штыка последний погиб смельчак,

дезертир последний исчез в тылу.

И остались мы наконец одни

на плацдарме, словно в Эдеме вновь.

Парабеллум я утопил в ручье,

золотой сорвал с рукава шеврон,

силуэт орла завещал в музей,

карту мира выбросил просто так.

Если хочешь, действуй, дозоров нет.

Применяй картечь свою, Бог с тобой.

Подойди и выстрели мне в лицо.