Я проснулся до рассвета.

Ночь прошла неплохо. Я просыпался несколько раз, но каждый раз проваливался обратно. Тело восстанавливалось медленно, без резких чудес и без нового приступа. Тошнота ушла, головная боль ослабла и исчезла, плечо после падения болело уже не остро, а терпимо, левая нога к утру не немела, хотя ощущалась тяжелой и неохотно отзывалась на движение. Жажда осталась, но не превратилась в лихорадочную слабость, от которой пришлось бы звонить в колокольчик.

Комната была серой, холодной, со слабо различимыми очертаниями мебели и темными углями в камине. За шторами еще не разгорелся день, но ночь уже отступала, и в этом промежуточном свете мягкая комната Корбина выглядела еще неуютнее, чем вечером. На столике рядом с колокольчиком стояли кувшин воды и стакан.

Значит, мать все-таки распорядилась принести.

Стакан стоял слишком далеко, чтобы взять его лежа, но достаточно близко, чтобы дотянуться, если сесть на край. На кресле был аккуратно сложен свежий плед.

А у двери стоял стул.

Плохой знак. Кто-то собирался сидеть рядом со мной ночью или уже сидел часть ночи, слушая дыхание, ожидая стона, шороха, новой судороги или нового падения. Возможно, мать. Возможно, служанка по ее приказу. Возможно, стул оставили на всякий случай.

В любом варианте это был не предмет мебели, а решение о надзоре, принятое без меня.

На маленьком подносе под салфеткой лежал кусок белого хлеба, тонко нарезанная груша и чашка с остывшим за ночь бульоном. Запах был слабым, но желудок жадно дернулся.

Я сел медленно, помня вчерашнее падение. Подушка сползла, поясница отозвалась тупым напряжением. Левая нога была слегка онемевшей. Она соскользнула с края матраса, но равновесие удалось удержать. Я налил воду в стакан и жадно выпил.

Потом я взялся за еду. Белый хлеб был суховатым, но вкусным. Груша оказалась мягкой, сладкой, и после нее металлическая горечь во рту наконец начала исчезать. Бульон я оставил почти нетронутым: после семи ложек стало ясно, что еще немного, и желудок передумает принимать что-либо вообще.

В целом мне было лучше.

Я откинулся на подушки и начал готовиться к разговору с матерью. Не лучший вариант, если честно: голова оставалась тяжелой, а внутри зудели чувства, принадлежавшие прежнему Корбину. Его любовь к матери. Его вина перед ней. Его страх ее расстроить. Его привычка уступать, потому что сопротивляться заботе сложнее, чем приказу. Как сопротивляться человеку, которого любишь? Мама готова сидеть у кровати ночью, держать ладонь на твоем лбу. Мама заботится о тебе и реагирует на любую твою попытку устаноить границы так, словно каждое твое «нет» режет ее по живому.

Решаю не обвинять ее в чем-либо, это будет глупо и к хорошему не приведет. В конце-концов, я не ребенок. Не спорить о прошлом. Зачем? Ошибки давно совершены.

Я решаю говорить о будущем.

Эта структура держится в голове отлично. Я не могу понять, где в ней мой собственный опыт, а где новые тактические способности, но примерный ход будущей беседы, который я распланировал мысленно, меня устраивал.

Кажется, я снова задремал, когда за дверью раздались шаги.

Мать стукнула один раз и вошла сразу, не дожидаясь ответа.

На ней было утреннее платье цвета темного жемчуга, волосы собраны, лицо спокойнее, чем вчера, но под глазами лежат тени. Значит, спала мало. Возможно, потому, что сидела на стуле у двери или приходила несколько раз, проверяя, дышу ли я.

В руках у нее был маленький поднос с глубокой чашкой.

— Ты проснулся, милый.

Она уже успела посмотреть на пустой стакан, на крошки от хлеба и полупустую тарелку с бульоном. Отметила, сколько выпито, сколько съедено, что осталось нетронутым.

— Хорошо, что ты попил. Варрен будет недоволен, что ты пропустил ужин, но хорошо, что тебе стало легче. Я скажу, что вчера ты не хотел нагружать желудок. После такого испытания это разумно и не заставит его думать, будто за тобой плохо присматривали.

Даже сейчас она не спросила, почему я не попросил еду или воду перед сном. Она уже решила, что сказать за меня, чем прикрыть отсутствие ужина, как убрать лишние вопросы Варрена и как защитить меня от последствий моего собственного решения.

Я поставил стакан на столик.

— Мам… Нам нужно поговорить.

Она насторожилась, но села на край кресла и поставила поднос рядом.

— Хорошо, милый. Говори.

— Я сам не позвал слугу вчера вечером. Мне хотелось пить, но решил выспаться, потому что меня мутило, и я не хотел, чтобы из-за одного стакана воды началась тревога на весь дом.

Мира медленно выдохнула.

— Корбин, если слуги не выполняют моих указаний, это неправильно. В твоем состоянии ты не должен думать о том, как защитить их от моих замечаний.

— Ты права, безусловно. Но я говорю о другом. Если бы я попросил воды, пришел бы слуга. Он наверняка увидел бы, что я бледный, и передал бы это тебе. Потом ты пришла бы и задала сотню вопросов: почему я бледный, плохо ли мне, правда ли мне не плохо, почему я не позвал раньше и почему не сказал, что бледный. Потом вызвали бы лекаря, поставили стул у двери, оставили кого-то в коридоре. В итоге я не попросил воду, потому что знал, что за этим последует.

Мать смотрела на меня с болью.

Именно здесь разговор мог сорваться. Она могла сказать, что я преувеличиваю, что она волновалась, что вчера я лежал на каменном полу без сознания, что я ребенок, а ребенок не знает, как сильно взрослые тревожатся о его здоровье. Она могла прикрыться любовью, как козырной картой.

Но что-то в моей речи ее удержало и мама промолчала.

Я использовал это. Наклонился к ней и заговорил мягче:

— Нам нужны границы, мам. Не потому, что я перестал быть твоим сыном или хочу оттолкнуть тебя. Я будущий лорд, мам. Даже если после вчерашнего это стало сложнее, даже если мне придется менять путь, я все равно должен расти, принимать решения и отвечать за себя. Но как мне становиться сильнее, как учиться самостоятельности, если каждое мое неудобство превращается в семейное событие? Мне же такими темпами захочется скрывать не только мелочи, вроде желания попить, но и что-нибудь важное.

Мира отвела покрасневшие глаза. Голос дрожал:

— Какие границы, милый?

Я говорил медленно, взвешивая слова.

— Первое. Ты не будешь править план Варрена без меня, Хорна и самого Варрена. Ты можешь получить копию, задавать вопросы, просить объяснений, но не нужно вычеркивать нагрузку только потому, что она выглядит жестокой. Пожалуйста.

— Я не собиралась…

Я молча посмотрел на нее. Она выдерживала мой взгляд несколько секунд, но затем все же отвела глаза.

— Ну, может, и собиралась исправить кое-что… Если нагрузки были бы большими…

— Второе. Если я прошу Хорна или кого-то из учителей прийти ко мне, я не думаю, что нужно сначала спрашивать у тебя разрешения. Если разговор касается тренировок, учебных материалов или моего восстановления, я имею право говорить с наставником напрямую.

— Но ты еще ребенок.! — сказала она, с мольбой.

Ага, ребенок. В пятнадцать-то лет.

— Если каждый разговор взрослые проводят через тебя, как мне учиться самостоятельности? — спросил я. Мама не ответила. В ее глазах стояли слезы, но она держалась.

— Как я понимаю, есть и третье условие?

— Да. Не стоит ставить в моей комнате стул и наблюдать за мной без моего согласия. Если лекарь скажет, что нужно наблюдение, я соглашусь. И если мне станет хуже, я обязательно позову, мам. Я держу колокольчик под рукой.

Вот тут она не выдержала.

Лицо у нее скривилось, по щекам пробежали слезки. На секунду я увидел не леди Даллос, не хозяйку городского особняка и не женщину, привыкшую держать прислугу в кулаке, а мать, которая вчера увидела сына на полу и сегодня слышит, что ей надо поумерить собственную любовь.

— Я боялась за тебя и до сих пор боюсь, — всхлипнула она. — И, наверное, буду бояться даже тогда, когда ты станешь старше и начнешь думать, что я не замечаю, как ты врешь мне ради моей же пользы… Но ты прав в одном: если ты начнешь прятать что-то от меня, мне будет куда хуже.

Она встала, подошла к двери, взяла стул и отодвинула его к стене у камина. Маленький, но значимый жест.

— Сегодня никто не будет сидеть у двери без приказа лекаря. Я не обещаю, что не буду заходить, потому что не смогу обещать такого и не хочу лгать тебе. Но и ты, Корбин, тоже обещай мне кое-что.

Я насторожился.

— Если боль в груди повторится, если у тебя пойдет кровь из носа, если случится обморок или почувствуешь себя плохо, ты позовешь меня сразу. Скрывать такое глупо, опасно и жестоко по отношению ко всем, кто вчера стоял вокруг тебя в зале. Я не требую права знать каждую твою мысль, Корбин, но я требую, чтобы ты делился со мной действительно важным. Я твоя мать.

Это было разумно.

— Согласен, — быстро сказал я. — Если мне станет плохо, я позову.

Мира взяла чашку с подноса и протянула мне.

— Это не лекарство. Мята и корень от тошноты. Можешь не пить, если не хочешь.

Редкий случай, когда мать оставила выбор.

Я взял чашку. Напиток был теплым. Я почувствовал вкус мяты, за ней — слабую горечь корня. Не тяжелая лекарственная горечь укрепляющих настоек, а бытовой вкус средства от тошноты.

Желудок не взбунтовался.

Я сделал паузу, потом еще глотнул.

Хуже не становилось. Значит, можно.

— Спасибо.

Я допил, поставил чашку на столик и почти сразу перешел к следующему вопросу.

— Еще я хотел спросить у тебя о помолвке.

Мира медленно выпрямилась, в одно движение она снова стала леди Даллос.

— О помолвке с Марикой?

Сразу после имени всплыла и фамилия Дома.

Марика. Марика Вейр.

Дом Вейров. Не самый старый, но цепкий, богатый и близкий к торговой комиссии при городской Арке. У них меньше красивой боевой славы и портретов предков с оружием, чем у Даллосов, зато они намного богаче, заключили больше договоров, держали склады по всему городу, имели отличных извлекателей и нескольких людей в городском совете. Помолвка с Даллосами давала им благородную линию, а Даллосам — лишнее влияние и доступ к торговым каналам.

Перед глазами Корбина на миг возникла девочка в светлых перчатках.

Теперь у нее было имя.

Марика.

— Да, — сказал я. — Что случится с помолвкой после вчерашнего испытания?

Мира выпрямилась еще сильнее и ответила с достоинством, отточенным годами семейных переговоров.

— Вчерашнего испытания не было, милый, — спокойно улыбнулась она. — По крайней мере, в том виде, в каком ты думаешь. Мы обставили это как семейную проверку. Ее результаты не внесут в реестр лицея и не покажут никому. Варрен составлял медицинское заключение для нас, а не для городской комиссии. Мастер Хорн даст отчет твоему отцу. Слуги знают только, что тебе стало дурно после перегрузки, и мы довели до них историю, что ты потребовал задействовать артефакт на полную мощность и перенапрягся. Да, неприятно, что все будут знать о твоем недомогании, но удара по репутации не будет.

В голове что-то щелкнуло. Я не применял навыки, не открывал окно класса и не пытался обдумать ситуацию, но тактик уже стал частью меня и полученная информация сама выстроилась в вывод: позволить семье заменить провал удобной легендой — плохая идея. История, где Корбин перенапрягся из-за СЛИШКОМ ХОРОШЕГО результата, кажется лучше только сегодня. Она защитит репутацию, зато потом мне придется соответствовать этой «удобной легенде».

Я сказал медленно:

— Не удивлюсь, если скоро разлетится слух, что я сделал все почти безупречно, но тело не выдержало сильного потока маны.

— Не безупречно, нет. Так грубо никто врать не станет.

— Как вам в голову пришла эта замечательная идея? — спросил, не удержав сарказма.

Она посмотрела на меня уже строже.

— Корбин, милый, твоя помолвка, твое положение в лицее, наши отношения с Вейрами, отношение слуг к тебе, разговоры в чужих клубах и гостиных — все это не пустяк. Потеря репутации может закрыть перед тобой двери, которые потом не откроют даже деньги твоего отца.

— А ложная репутация откроет?

— Ложная репутация даст тебе время, чтобы стать сильнее.

Ага. А потом стать сильнее не получится, мы придумаем что-то еще, и ты увязнешь во лжи. Милый.

— Понятно. А что скажут Вейрам?

Мира встала и подошла к окну. Утренний свет сделал ее лицо старше, показал тонкие морщины у глаз.

— Ничего особенного. Им скажут, что у тебя был сильный откат после частной проверки проводимости и Варрен назначил постельный режим. Ты боишься, что Марика узнает правду?

Нет. Мне все равно.

Внутри Корбина оставались мутная неловкость, память о красивых перчатках, у меня чувств к Марике не было. Для меня она чужая девочка, привязанная к моей новой жизни договором взрослых людей. И все же ее положение не пустяк: если она правда невеста Корбина, то ложь о его состоянии станет частью ее будущего.

Мира расценила мое молчание по-своему.

— Марика умна и осторожна, но она ребенок своих родителей. Ее воспитали в доме, где любая слабость сначала оценивается как риск или возможность использовать человека, а уже потом как человеческая беда. Когда-нибудь, если договоры останутся в силе, она встанет плечом к плечу с будущим мужем, но пока ты ей не муж, и ее верность принадлежит Вейрам. Не советую писать ей и делиться с ней столь личным, милый. Если ты расскажешь ей все, узнает ее мать. Если узнает ее мать, узнает и отец, а дальше они начнут торговаться с нами или попросят изменить условия будущей помолвки.

Тактик снова поднял голову без всякого вызова навыка.

Скрыть все от Марики навсегда — плохой вариант. Рассказать все сегодня — тоже плохой вариант. Позволить матери сформировать легенду без моего участия — особенно плохой вариант.

— Тогда я хочу знать формулировку письма до его отправки, — сказал я. — Если обо мне сообщат Вейрам, я хочу видеть, что именно.

Мира подняла бровь.

— Ты просишь участвовать в переговорах Дома?

— Я прошу знать, что обо мне скажут. Думаю, имею право?

Она молчала.

За окном прокатился экипаж, гремя колесами по мостовой. Где-то внизу слуга открыл ставни, и короткий скрип добрался до комнаты через коридоры и закрытые двери.

Наконец мать сказала:

— Письмо Вейрам будет писать твой отец. Я поговорю с Эдвином. Не обещаю, что ты увидишь каждую строку, потому что речь идет не только о тебе, но и о договоренностях между Домами. Но я постараюсь убедить его, что это касается тебя. Границы, верно?

Она слабо улыбнулась.

— Верно. Спасибо.

Мира кивнула, затем подняла поднос, на котором осталась пустая чашка из-под настоя.

— Хорн придет через полчаса. Варрен прибудет позже, после завтрака. Твой отец сейчас в кабинете, и я думаю, он уже весь в бумагах.

Она задержалась у двери, посмотрела на меня еще раз и впервые за утро постучала по дереву костяшками пальцев, хотя уже выходила.

— Я зайду позже, Корбин.

Она вышла, мягко прикрыв дверь.

Пожалуй, первый разговор с матерью прошел лучше, чем мог. Теперь осталось побеседовать с отцом в его кабинете.