Я смотрел на дешевый ярмарочный рисунок еще несколько секунд. Бумага была потертая, с мягкими заломами по углам, с выцветшими пятнами краски и неровным краем, который кто-то когда-то, наверное, оторвал не слишком аккуратно. Вещь дешевая, и жалкая на фоне дорогих учебников, плотных тетрадей, тяжелых штор и мебели, которую делали люди дорогими инструментами из дорогих материалов. Но именно этот листок казался самым настоящим предметом в комнате.

Корбин был мальчиком, который хотел побыть один.

Нет, это была не моя тайна. Тайны, если уж на то пошло, принадлежат живым, а того мальчика, который прятал листок за книгами, уже не осталось… Я не знал, что случилось в миг провала испытания, куда делся Корбин и был ли он мертв окончательно или его остатки еще сидели где-то в памяти, голосе, привычках, но я не чувствовал соседа в этом теле. Не было другой души, никто не желал оттолкнуть меня от руля и вернуть себе тело. Были чужие воспоминания, вспыхивающие без порядка, и тело, которое остальные называли Корбином Даллосом.

Я спрятал рисунок в одну из книг, закрыл ее и положил на полку, как прячут чужое письмо, случайно прочитанное после смерти адресата.

Потом я добрался до кровати и сел на край.

Кровать раздражала мягкостью. Она не поддерживала, а проваливалась подо мной, принимала вес, глушила движение. У этой кровати было слишком много подушек. Здесь можно спрятать мешок с картошкой и его никогда не найдут.

Я опрокинулся на спину, уставился в полог над кроватью и попытался собрать память по кускам.

Нужно было понять, куда я попал.

Память Корбина приходила разными обрывками. Воспоминания накатывали запахами, коридорами, отдельными лицами, детскими стыдом и радостью, кусками фраз, обрывками газетных заголовков, голосами учителей, блеском лакированных дверец экипажей и холодным светом артефактных светильников. Мой разум цеплял понятия, усваивал главное, вытаскивал основу, но детали ускользали, если Корбин сам считал их фоном и не держал в памяти.

Мир, в котором я оказался, назывался Эваларм. Страна — Альбиорская Корона. Город — Лонбрайдж.

Уровень развития и память увиденного Корбином на улицах напоминали Англию викторианской эпохи, только получившую магию. В памяти вспыхивали улицы большого города с газовыми фонарями, запряженные лошадьми экипажи, клубы для господ, женские шляпы с широкими тяжелыми полями, фабричные трубы над низкими кварталами. Паровые насосы, газетные листы с неуклюжими карикатурами, черные мундиры городской стражи. Запах угля, мокрого камня, чернил и дорогого табака. В этом мире уже были машины, заводы, банки, советы, лицензии, бумажная печать.

Но главное было не в этом.

Главное было в магии и Арках.

Каждый крупный город вырос возле портала в виде нерушимой арки. Они были старше нынешних королевств, старше некоторых языков, старше родовых архивов, а может, старше человеческой истории в этом мире. Несколько раз в день Арка открывала проход в один из одиннадцати известных миров, и вокруг этих проходов строились богатство, власть, страх, наука, торговля, армия, старые Дома и новые состояния.

Некоторые миры были мертвы. В них исследователи входили отрядами с инженерами, охраной и мастерами по вскрытию замков, выносили оттуда механизмы, книги, ценные сплавы, лекарства, образцы растений, оружие, предметы искусства и даже мебель. Официальные речи называли это «спасением наследия погибших цивилизаций». Память Корбина хранила иные разговоры, не для детских ушей, где взрослые считали стоимость вывезенного по фунтам, ящикам и долям в экспедиции.

Некоторые миры были населены людьми или антропоморфными расами. С их обитателями торговали, заключали договоры, посылали послов, подкупали местных правителей, шпионили, лгали, выменивали лишнее и крали нужное, покупали учеников, возвращали заложников, спорили о пошлинах и называли всю эту работу дипломатией.

Некоторые миры считались условно живыми.

Здесь память темнела, оставляя только неприятное ощущение и несколько несвязных слов из уроков: карантины, отряд боевых магов, ментальное заражение, «существа без гражданского статуса», «запрет вывоза образцов без дозволения короны». В этих мирах явно жили те, с кем лучше не встречаться без слаженного отряда боевиков.

Магия появилась вместе с Арками. Или люди решили, что она появилась вместе с ними, потому что иного объяснения не сохранилось. Старые семьи, такие как Даллосы, называли себя богатыми и родовитыми не ради красивого звучания. Они поколениями пестовали в себе магию: браками, тренировками, семейными техниками, закрытыми методами развития резерва, учетом наследственных перекосов и холодным, «племенным» отношением к своим собственным детям.

Дом Даллосов. Отец — лорд Эдвин Даллос. Мать — леди Мира Даллос. Их брак не был романтическим союзом двух людей, которые однажды выбрали друг друга в саду под дождем. Родители договорились о будущем браке, когда Эдвин и Мира были детьми, и тогда (да и сейчас) это не считалось жестокостью. Два старых Дома, приличная сила, отсутствие опасных наследственных перекосов и уродств, политическая польза, хорошие земли, доступ к городскому совету и месту при Арке. В таком решении было все, что ценили взрослые, привыкшие думать поколениями, и почти ничего из того, о чем мечтают дети, пока еще не понимающие цену фамилии.

Память Корбина давала понять, что отец и мать не ненавидели друг друга. Их отношенияя не были несчастным браком из сериалов, где люди годами общаются через слуг и желают отметить смерть супруга с бокалом вина в руке. Эдвин и Мира прожили рядом много лет, научились быть вежливыми друг к другу, корректными и (иногда) нежными в мелочах. Мира знала, когда у Эдвина болит голова, и велела нам вести себя тише за ужином. Эдвин знал, какое вино она пьет после провалившихся переговоров, и не спрашивал о них до утра, если видел, что она уже сорвала и швырнула в угол перчатки в прихожей.

Но между ними был старый разлад. Мира вышла замуж за человека, которого ей назначили, и полюбила детей как единственную часть жизни, которую не хотела отдавать расчету. Корбин стал для нее первой и единственной безусловной любовью, доказательством, что в мире договоров и семейных обязательств у нее есть что-то свое. Не полезное дому, не выгодное совету, не правильное для будущих поколений, а свое, живое и не подлежащее обмену и учету. Именно отсюда фанатичная материнская любовь.

Эдвин, наоборот, вырос с мыслью, что Дом важнее него, важнее желаний, важнее обид и прочих эмоций. Он не был жестоким человеком, но был малоэмоциональным. Для него существовали в основном лишь проблемы и решения. Корбин слаб? Значит, нужен лучший наставник. Наставник говорит, что Корбин не тянет? Значит, надо смягчить программу, оплатить отдельные занятия, заменить шумную группу на домашнее крыло, найти составы для восстановления.

Они оба любили Корбина. Но эта любовь выросла вокруг парня мягкой клеткой.

Статус Корбина был неприятно двойственным. Он пятнадцатилетний сын лорда. Наследник (или почти наследник, здесь память давала сбой, потому что вопрос зависел от старшинства, боковых ветвей, прежних договоров и того, имеет ли слабый маг право считаться лордом Дома). Где-то в архиве есть имена двоюродных братьев, чьи лица память не хотела выдавать, и чьи матери наверняка жаждали провала Корбина.

Парня не презирали открыто. Его жалели. Под него подстраивались. Учителя говорили мягче, чем требовалось. Сверстники в лицее не донимали его, потому что трогать Даллосов опасно, а делать это публично еще и глупо. Если и шутили, то в кругу своих. Давали замечания весьма аккуратно. Поединки смягчали. Взрослые называли это деликатностью, а сам Корбин чувствовал в этой осторожности постоянное напоминание, что с ним нельзя обращаться на равных.

У Корбина была невеста (знание всплыло внезапно, сопровождаемое уколом мигрени) — девочка из другого Дома. Имя пока не вспоминалось, лицо тоже ускользало, потому что для Корбина она была не человеком, а частью будущего, о котором говорили взрослые. В памяти остались светлые перчатки, тонкий браслет на запястье и равнодушный голос, однажды произнесший: «Корбин, вам не обязательно стараться понравиться мне, я все понимаю».

Я поморщился.

Разумеется, брак договорной. Возможно, решение еще не было окончательным, но достаточно публичным, чтобы о нем знали заинтересованные лица. Если меня окончательно признают непригодным к боевому пути, вопрос помолвки поднимут снова: выгоден ли Дому невесты брак с таким сыном Дома Даллосов? Нельзя ли перевести соглашение на другого родственника?

Интересно, насколько Мира будет держаться за этот брак, если увидит в нем часть нормального будущего для своего мальчика. Мне кажется, она невесту зубами выгрызет…

Я закрыл глаза, но память продолжала копиться.

Вспомнил о лицее. Сначала дети старых Домов и богатых семей проходили домашнюю подготовку, потом шли малые проверки. Потом — поступление в лицей или подготовительные курсы при лицензированных наставниках. Потом отбор и борьба за право стать исследователем Арки. Слово «исследователь» в официальных речах звучало благородно: смелые люди расширяют горизонты человечества, ведут торговлю, несут флаг короны в иные миры, спасают знания погибших цивилизаций и заключают договоры, от которых зависит будущее городов.

В памяти Корбина было и другое слово, сказанное кем-то из старших учеников за оградой тренировочной площадки лицея. Грабари. Смысл ясен без пояснений.

Лишь люди, владеющие боевой магией и прошедшие отбор, могли входить в Арки официально. Там опасно. Живые цивилизации не всегда рады торговцам с охраной, мертвые города не всегда пусты. Исследователь Арки должен уметь не только читать карты, вести записи и садиться за стол переговоры, но и уметь выживать.

Для Домов быть исследователем престижно. Собственно, дом без исследователя перестает быть Домом.

Для короны исследователи — это престиж. Для городов — найденные ресурсы. Для мальчиков вроде Корбина — мечта.

Я снова осторожно поставил ступни на ковер.

Пальцы согнулись. Правая стопа слушалась лучше левой, та немного запаздывала, откликалась менее точно, но это не было параличом. Слабость, усталость, плохая координация после срыва испытания или после моего появления в этом теле. Я не знал точной причины.

Я встал, опираясь о край кровати. Комната чуть качнулась, сердце ускорилось, но не сорвалось в прежнюю неровную скачку.

Я выждал, пока дыхание выровняется, затем медленно присел.

Один раз… Второй…

Бедра дрожали. Поясница сразу ответила тупым напряжением. Колени расходились неуверенно, и мне приходилось держаться за кровать сильнее, чем хотелось.

Третий. Четвертый.

На пятом в груди неприятно потянуло, и я замер на нижней точке, не позволяя телу рухнуть. Варрен велел не нагружаться. Мира вообще велела не вставать. Отец сказал, что на сегодня я сделал достаточно. Все они были правы, но я должен был понять, чем владею.

Шестой… И совсем через силу — седьмой.

Я выпрямился, сел на кровать и несколько секунд дышал через нос, держа ладонь на животе. Сердце билось быстро, но ровно. Голова шумела, ноги тряслись, поясница ныла, зато тело слушалось лучше, чем в испытательном зале. Не хорошо, не надежно, не уверенно, но куда лучше.

Я рассмотрел руки.

Пальцы длинные, тонкие, без твердых мозолей. На ладонях были небольшие следы от тренировочного оружия, но слишком мелкие для пятнадцатилетнего ученика, который всерьез готовился к боевому пути. Кисти слабые. Плечи слабые. Локти задрожали, когда я сполз на ковер, уперся ладонями и попытался отжаться. Отжимания получились только с коленей, но даже так руки затряслись уже на первом повторении, на втором грудь начала неприятно стягивать, на третьем я остановился, потому что не собирался в первый же день умереть от упрямства на ковре собственной комнаты.

Я сел обратно, привалился плечом к краю кровати и посмотрел на свои ладони.

Это было неподходящее тело для боевого мага. Слабое, недотренированное, избалованное осторожностью, испорченное тонизирующими составами, с узкими каналами и скверной реакцией на внешнюю энергию.

Для ребенка Даллосов оно было проблемой.

Для меня оно было чудом.

Я медленно согнул пальцы ног, разогнул их, затем еще раз.

Мир был чужим. Семья была чужой. Имя было чужим. Впереди ждали Арки, старые Дома, помолвка с незнакомой девочкой и мать, способная превратить любовь в оружие.

Но я справлюсь. Скотт Дулан вон совершил самостоятельное восхождение на руках к базовому лагерю Эвереста, а тут всего-лишь слабость и гиперопека.