Я хотел встать.

Боже, я так хотел встать! Это желание почти мешало дышать, зудело под кожей сильнее остаточной маны, давило на разум и вытесняло боль в груди, разговоры о резерве и всем остальном, что для Корбина Даллоса, наверное, было главным.

В прежней жизни я столько раз представлял этот миг, что мог бы назвать каждую деталь выдуманной сцены: ступни на полу, вес тела, напряжение бедер и ощущение равновесия. Я мечтал о том, чему другие люди не придают значения, потому что оно достается им с детства и потому не считается даром. Для меня же стоять на ногах было таким же чудом, как телекинез для обычного человека.

Я уперся свободной рукой в каменный пол и попытался приподняться.

— Корбин, нет! — наклонилась мать ко мне всем корпусом. — Ты сейчас слаб, тебе нужно оставаться в покое. Лекарь еще не закончил осмотр. После такого падения нельзя не нужно доказывать всем, что с тобой ничего не случилось, милый.

Ее голос дрожал от волнения. Она не отпустила мою ладонь, наоборот, сжала крепче, мешая опереться второй рукой, и в этом сжатии было столько любви и власти, что у меня на миг перехватило дыхание.

Лекарь (наконец вспомнил его имя — мастер Варрен) поднял руку, останавливая меня.

— Госпожа Даллос права, мальчик не должен сейчас вставать, — сказал он, глядя на меня внимательнее, чем раньше. — Испытание не только сорвалось, откат ударил по телу, из-за чего мышцы, связки и сердце несколько часов могут работать хуже обычного. Я не удивлюсь, если его характеристики: сила, ловкость и выносливость опустились до показателей семилетнего ребенка.

До показателей ребенка при подростковом теле?

Слова должны были остановить меня, но они лишь легли рядом с главным желанием. Слабое тело все равно было телом с ногами. Семилетний ребенок все равно ходил лучше, чем мужчина, которого вчера можно было остановить одной сломанной рампой.

Я сел.

Получилось плохо. Сначала рука скользнула по холодному камню, потом живот свело, где-то ниже ребер дернуло тупой болью, а перед глазами потемнело так, что лица вокруг расплылись в пятна. Меня качнуло, в ушах загудело, горло сжала тошнота, и на несколько долгих ударов сердца зал начал уходить в сторону, хотя я сидел на месте.

— Корбин! — простонала мать.

Я опустил взгляд на ноги.

Зрение стало четче не сразу, но стало. Ступни были в тонких домашних башмаках, темная ткань штанов обтягивала колени, левая нога дрожала так заметно, что носок башмака выбивал по камню частую неровную дробь. Я уставился на это движение и не мог заставить себя отвести глаза. Для остальных дрожь была слабостью, но я видел, что нога, черт возьми, движется.

Я попытался подняться.

Тело Корбина предало меня сразу. Я поджал под себя ногу, попытался перенести вес, поймал в памяти нужное движение, но силы не хватило ни в бедрах, ни в животе, ни в руках. Может быть, я сумел бы выжать себя вверх, если бы оперся обеими руками и дал телу время найти равновесие, но мать держала цепко.

После усилия ниже ребер вспыхнула злая боль, тонкая и глубокая, будто в центр груди изнутри загнали раскаленную спицу. Я задохнулся и осел назад.

Мать дернула меня к себе, усадила почти насильно, прижала мою руку к груди и заговорила громче, чем собиралась.

— Зачем ты это делаешь, милый?! Ты только что потерял сознание! Лекарь сказал не нагружаться, а ты вместо того, чтобы лежать спокойно и дать взрослым понять, как тебе помочь, пытаешься встать на ноги. Думаешь, что твой рывок что-то исправит?

В зале стало тихо.

Отец смотрел на меня внимательнее. Возможно, он ожидал истерики, отрицания, крика, плача, детского упрямства, стыда или попытки спрятаться за мать. Возможно, он видел перед собой сына, который должен был быть раздавлен провалом, а вместо этого пытался встать с пола.

Я поднял взгляд на лекаря.

— Что произошло на испытании?

Голос вышел хриплым, но достаточно ровным. Мастер Хорн чуть повернул голову, тоже оценивая меня.

Варрен посмотрел на стеклянную сферу, что лежала на низкой подставке у стены. В глубине мутного стекла плавала серебристая пыль, и я ясно ощущал, что не хочу касаться этой вещи снова.

Мать посмотрела на меня с грустью.

— Корбин…

— Мира, — тихо сказал отец.

Мать замолчала, но руку мою не отпустила.

Варрен посмотрел на меня, и я увидел, как он выбирает безопасную версию. Не ложь, нет, а ту мягкую, обтекаемую правду, которую говорят детям, старикам, отчаявшимся родственникам и людям, за которых кто-то много платит. В прежней жизни я слышал такие интонации в кабинетах, где врачи объясняли мне перспективы так, чтобы я не мог обвинить их во вранье, но и не получил всей правды сразу. «Надо наблюда-ать», «посмотрим дина-амику», «не будем зага-адывать».

Отец вмешался раньше, чем лекарь начал говорить.

— Не сглаживайте углы, Варрен. Мы все хотим знать конкретику.

Лекарь бросил на него короткий взгляд, затем снова посмотрел на меня.

— Испытание было проверкой проводимости и вместимости резерва, реакции каналов и устойчивости ядра под малой нагрузкой, — сказал он уже обычным тоном. — Это не боевой экзамен и даже не настоящее напряжение, а базовая проверка, которую ребенок с нормальной энергетикой должен выдержать без потери сознания и даже без серьезного дискомфорта. Нужно было вместить в себя небольшой внешний поток, пропустить его по основным каналам и вернуть энергию в шар без задержки и рассеивания.

Он сделал паузу, но отец быстро сказал:

— Продолжайте.

— У Корбина проявились сразу три проблемы, — сказал Варрен. — Первая: поток пошел не по основным каналам, потому что те недостаточно развиты, а разошелся по дополнительным ответвлениям в груди и голове, из-за чего нагрузка ударила туда, где ее не должно было быть. Вторая: каналы не расширились под давлением, что было бы ожидаемо для подростка его возраста, а начали спазмировать, сужаясь и перекрывая движение энергии. Третья: после прекращения испытания остаточный поток продолжал гулять по энергоканалам, нагружая их, пока он не потерял сознание.

— Простыми словами, пожалуйста.

Варрен посмотрел на мать, потом на меня, потом на Хорна, и мне стало ясно, что следующую фразу он хотел бы не произносить при Элине.

— Простыми словами, лорд Даллос? Если бы мальчик пытался провести через себя не энергию из артефакта, а создать полноценную боевую технику, он мог бы повредить сердце, мозг или центральный узел резерва. Он бы стал инвалидом.

Слово «инвалид» отозвалось неприятной дрожью. В нем было слишком много прошлого, слишком много личного. Коляска, поручни, чужие руки, сочувствие и раздражение на это сочувствие, сильные руки вместо сильных ног, необходимость заранее думать о том, сможешь ли ты добраться из точки А в точку Бэ. Здесь, в чужом мире, оно прозвучало так буднично, что меня на миг пробрало холодом.

Мать снова сжала мою руку.

— Из-за чего? — спросил я. — Болезнь, травма или меня неправильно учили?

Варрен поморщился. Ему не понравился вопрос, а может, не понравилось, что я задал его сам. Отец на этот раз не потребовал ответа, и лекарь воспользовался этим, отвечая без желания и явно не полностью.

— Нельзя точно сказать без длительного наблюдения. Часть проблем врожденная: слабая емкость резерва, узкие каналы, плохая переносимость резкого давления. Часть приобретенная. Я вижу, что вас щадили на тренировках, скажем так, а каналы развиваются не только с возрастом, но и от дозированной нагрузки через боль, восстановление и повторение упражнений. Тут принцип тот же, что с мышцами: без работы развития не будет.

Мастер Хорн посмотрел на отца.

— Я говорил, что нужно повышать нагрузку, господин.

Отец не ответил. Зато мать резко повернулась к наставнику, и в ее лице мягкость исчезла, оставив одну защиту.

— Вы говорили, что ему нельзя давать лишнюю нагрузку, потому что он хуже восстанавливается после занятий, и если теперь вы хотите представить дело так, будто все эти годы только вы один понимали правду, то я напомню вам ваши же слова после прошлой зимы!

Хорн выпрямился, но голос не повысил.

— Я говорил не так. Я говорил, что нельзя давать ему нагрузку бессистемно, госпожа Даллос. Еще я говорил, что если каждый раз сокращать занятия, отменять спарринги, просить мальчиков работать мягче, останавливать отработку при первых признаках боли и заменять тренировку настоями, то в день настоящей проверки могут быть проблемы.

Во мне поднялось чужое старое чувство Корбина: обида, стыд и желание сказать, что это несправедливо. Он старался! Он правда старался! Он приходил на занятия, терпел, слушал, повторял, падал, путался, краснел под взглядами других учеников и улыбался матери, когда она приходила за ним. Он не просил, чтобы его берегли.

Я вдохнул, переждал боль ниже ребер и задал следующий вопрос.

— Как с этим бороться? Что можно исправить, что нельзя, какие есть риски?

Лекарь посмотрел на меня уже иначе, с настоящим удивлением. Возможно, он ждал слез, отрицания, детской злости, попытки спрятаться в материнских объятиях или вопроса о том, стану ли я бойцом. Вместо этого получил вопрос о причинах, рисках и плане восстановления.

— Исправить все полностью у тебя едва ли получится, — сказал он после паузы. — Вернуть тебя на полноценный боевой путь я бы сейчас не обещал и не советовал бы семье строить надежды в этом плане. Но если ты хочешь понимать, что делать дальше, я дам рекомендации.

Варрен поднял с пола сумку, убрал инструменты в пенал и начал говорить уже почти рабочим тоном.

— Первое. Никаких попыток создать боевую технику минимум две недели, потому что спазм каналов может повториться даже от незначительной нагрузки. Даже ежедневную малую проводку энергии по телу, ту самая, которой ты занимался до десяти лет: стоишь, дышишь, прогоняешь крохи маны по основным каналам без внешнего давления, ты эти две недели не делай. Второе. Тело у тебя слабее, чем должно быть у ученика твоего возраста, поэтому его нужно укреплять отдельно, иначе каждая энергетическая нагрузка будет ложиться на слабые сердце и мышцы. Третье. Придется отказаться от резких стимуляторов, ускорителей роста и прочего, что обычно дают детям домов, когда родители хотят золотом нагнать талант и усердие.

Отец внимательно посмотрел на лекаря.

— Вы считаете, кто-то давал ему вредные составы?

— Я считаю, что последние два года мальчика пытались одновременно беречь и подталкивать алхимией. Это худшее сочетание. Нагрузку снимали, а восстановительные и тонизирующие средства давали так, будто нагрузка была полной.

Мать прошептала:

— Мы хотели помочь…

Я посмотрел на нее и ничего не сказал.

Пацана едва не задушили заботой. Накрыли теплом, убрали боль, смягчили занятия, защитили от грубости, от стыда, уберегли от сравнения себя с другими, а потом дали составы. Слишком мало настоящей нагрузки, слишком много надежды на деньги, врачей, наставников, артефакты.

Я не знал, насколько это справедливо, потому что в голове у меня были обрывки воспоминаний, а не вся жизнь Корбина.

— Мне нужен подробный план восстановления. Что делать, чего не делать, что если станет плохо, и когда можно прибавлять нагрузку.

Варрен уже успел подняться и закинуть ремень сумки на плечо, но после моих слов задержался.

— Я подготовлю рекомендации письменно и передам мастеру Хорну.

Мать быстро сказала:

— Мне нужна копия.

Я посмотрел ей в глаза и увидел там не только заботу. Там уже жила готовность проверять каждую строку, вычеркивать то, что покажется жестоким, спорить с Хорном, просить «не торопить, не давить, не перегружать нашего мальчика, потому что он и так настрадался».

— Мама, — сказал я, и слово прозвучало чуждо. Но она сразу наклонилась ко мне, будто мое слово было важнее всех врачебных заключений.

— Да, милый?

— Отпусти меня на минуту. Уверяю, я могу сидеть сам.

На ее лице появилась легкая обида. Ей было больно разжимать ладони, но она все-таки отпустила меня. Я остался сидеть сам, с прямой спиной, насколько позволяла боль.

Потом мне помогли подняться.

Я хотел бы сделать это сам, но тело не выдержало бы, а разум, проживший тридцать пять лет в других правилах, мешал не меньше слабости. Память Корбина знала, как ходить, но моя взрослая память твердила, что ходьба невозможна без поручней или страховки. Столкновение этих знаний сбивало меня с толку.

Хорн подставил плечо с одной стороны, отец — с другой.

Первый настоящий шаг получился маленьким. Каменный пол под подошвой показался слишком твердым. Нога приняла часть веса, колено дрогнуло, бедро попыталось удержать тело, а я вцепился пальцами в рукав отца и плечо Хорна. Второй шаг вышел хуже: колено едва не подогнулось, и отец удержал меня за предплечье. Третий оказался лучше, потому что память Корбина нашла движение раньше, чем я успел испугаться. На четвертом шаге я понял, что иду.

Плохо, с чужой помощью, с болью под ребрами, шумом в голове, слабостью в руках и дрожью в ногах, но иду.

Мать шла рядом, не касаясь меня, но ее рука все время висела возле моего локтя, готовая подхватить при первом же покачивании. Варрен шел следом, наблюдая за дыханием и цветом лица, а Элина осталась у колонны. Рейн у двери отступил, освобождая проход. Я почувствовал на себе его взгляд, но не повернулся.

Мы покинули малый испытательный зал, и теплый коридор дома Даллосов встретил меня коврами на стенах, узкими окнами и серым поздним днем за стеклом. Воздух здесь пах не воском и лекарственными травами, а нагретым деревом, пылью, тканью и мясным бульоном, запах которого тянулся откуда-то с нижнего этажа.

В нишах, мимо которых мы проходили, стояли статуэтки предков: строгие лица, мечи, книги, охотничьи копья, щиты, конь под всадником. Во всем этом ряду не было ни одного намека на слабое тело, долгую болезнь, осторожное воспитание. Статуи были мускулисты и широки. Даже мужчина с книгой выглядел так, будто мог поднять прошлого меня одной рукой.

Мне было плевать. Я шел мимо предков и наслаждался каждым шагом.

Отец молчал. Хорн молчал. Мать тоже молчала, но ее рука возле моего локтя говорила за нее.

У двери моей комнаты она не выдержала.

— Я посижу с тобой, милый, — сказала она, едва мы остановились. — Я не буду мешать, ты даже можешь поспать. Мама останется рядом, чтобы позвать Варрена, если тебе снова станет плохо.

Отец ответил раньше, чем я нашел слова:

— Мира, ему нужен покой, а не надзор.

Она посмотрела на него, потом на меня, и я увидел, что спор еще продолжится.

— Я зайду позже, милый, — сказала она после паузы. — Если тебе что-нибудь понадобится, позвони в колокольчик. Не вставай сам и не пытайся больше никому ничего доказывать сегодня. Ты и так многое сделал, ты молодец…

Я кивнул, сдерживая ухмылку.

Хорн задержался на пороге.

— Отдыхай, Корбин.

Я посмотрел на него и кивнул уже осознаннее.

Отец помог мне дойти до кровати, усадил на край и только потом отпустил плечо. Его рука задержалась на моей спине на один миг дольше. Вполне можно считать жестом заботы со стороны этого малоэмоционального человека.

— Сегодня ты сделал достаточно, — произнес он.

Фраза прозвучала почти похвалой, но я уже начинал понимать ее подоплеку. Не «больше, чем мог». Не «ты выдержал». Не «я видел, как тебе было трудно». Достаточно. Не больше того, чего ожидали от слабого сына.

Дверь закрылась. Я остался один в комнате Корбина Даллоса.

Первое впечатление о комнате: она была мягкой.

Именно мягкой, во всех смыслах сразу. Толстый ковер на полу почти принимал в себя ступни, низкая кровать была завалена высокими пуховыми подушками, тяжелые шторы перекрывали сквозняк и задерживали поздний свет, у камина стояли два кресла с удобными подлокотниками и стул с толстенным мягким сидением, рядом лежал плед, а на маленьком столике были засушенные фрукты, кувшин воды и серебряный колокольчик для слуги. Здесь не было места для острых углов, холода, неудобства и любой необходимости напрягаться без причины.

Комната не была похожа на жилье будущего бойца и наследника Дома. Комната принцессы, комната Шалтая-Болтая, комната человека с несовершенным остеогенезом, но не комната будущего Лорда.

Я сидел на кровати, ждал, пока уйдет темнота с краев зрения. Потом опустил ноги на ковер и осторожно пошевелил пальцами. Ковер скрадывал движение, и это мне не понравилось. На него и упасть можно, не получив никаких синяков.

Я осмотрелся внимательнее.

На стене висели два учебных меча. Оба почти новые, кожа на рукоятях даже не стерта, на деревянных лезвиях пара царапин, больше похожих на след неудачного падения, чем на тренировочную отметину. Рядом стоял посох для отработки заклинаний, но тонкий слой пыли говорил, что и его давно не брали в руки.

На письменном столе лежали аккуратные стопки тетрадей.

Я неуклюже поднялся, переждал дрожь в коленях и сделал несколько шагов к столу, держась сначала за спинку кровати, потом за край кресла, потом за сам стол. Память Корбина должна была подсказать, что в тетрадях, но там почему-то было пусто. Может, обрывки памяти возвращались только от лиц, имен и сильных чувств. Может, прежний хозяин тела избегал думать об этих записях.

Я открыл верхнюю тетрадь.

Почерк Корбина был неровный, скачущий, с разной высотой букв и резкими нажимами в конце строк. На полях было много пометок, но не рисунков от скуки, а расчетов, схем, вопросов и коротких наблюдений. В одной тетради были разобраны учебные поединки других учеников. Взгляд сам выхватил несколько строк.

«Рейн слишком рано переносит вес на правую ногу после финта».

«Делла поднимает плечо перед уколом».

«Мастер Хорн делает паузу перед замечанием, если считает, что ученик в силах сам понять ошибку. Со мной он пауз не делает».

Я перелистнул дальше и нашел схему движения в паре: стрелки, отметки углов, вопросы на полях. Корбин смотрел, замечал и думал. Не так, как думает ленивый мальчик, которому неинтересны занятия. Он не мог сделать упражнение, но видел, когда ошибаются другие. Он понимал рисунок боя. Наблюдательный мальчик.

Я открыл другую стопку.

Там были книги по основам развития резерва, и в них стояли закладки. Не там, где говорилось о силе заклинаний, мощи атак, славе родовых техник или разрушительных приемах. Закладки были в разделах про откат, проводимость, малые контуры энергосистемы, восстановление после перенапряжения и признаки опасного спазма каналов. В нескольких местах на полях стояли отметки тем же неровным почерком: «спросить Хорна, когда мамы не будет рядом», «почему после восстанавливающей настойки руки дрожат сильнее?», «если резерв малый и плохо растет, можно ли развивать контроль вместо объема?».

Я долго читал заметки.

Значит, прежний Корбин знал, что с ним что-то не так. Хотя здесь только совсем невнимательный человек мог бы не понять, а мальчик не был глупым, ленивым и слепым к собственной слабости. Он жил внутри мягкой комнаты, среди осторожных взрослых, под тяжелым одеялом заботы, но все равно пытался вырваться за пределы и жить как все.

За книгами, в глубине полки, торчал край дешевой бумаги.

Я потянул его на себя и достал потрепанный листок. Бумага была не из дорогих семейных альбомов, не из учебной коллекции и не из приличного набора иллюстраций для детей дома Даллосов. Ее могли купить на ярмарке, выпросить у слуги или обменять на какую-нибудь мелкую ценность.

На переднем плане был нарисован юноша с мечом, стоящий перед темным лесом, и рядом с ним не было ни семьи, ни учителей, ни лекарей, ни наставников, ни рук, готовых удержать локоть.

Один.

Не великий герой, не наследник рода, не ребенок под присмотром. Человек, который сам отвечает за свой следующий шаг.

Комната говорила о Корбине больше, чем знали взрослые в испытательном зале. Мягкая кровать, новые мечи, тетради с чужими поединками и тайный дешевый рисунок за книгами. Корбина берегли так основательно, что даже протест он смог выразить только здесь, спрятав его в глубине полки.