Вернувшись в комнату, я передвинул (ох, и жалкое же было зрелище) кресло к окну и сел (скорее — пыхтя свалился) в него.

Кресло было нормальное, куда жестче тех чудовищно мягких сооружений у камина, в которых тело постепенно проваливалось и теряло желание вставать. Его предпочитала мама, и я ее понимаю: спина в нем сохраняла нормальное положение.

Из окна открывался вид на задний сад.

После разговора с отцом внутри оставался неприятный осадок. Не стыд в чистом виде, хотя и он присутствовал. Скорее досада от того, что мысль была правильной, только форма, в которой я ее выразил, никуда не годилась. Я действительно заметил проблему: если Лиана успела за один день собрать сведения о проваленной проверке, состоянии матери и настроении Хорна, значит, Дом протекал. Однако отец был прав: глупо махать шашкой, скаля воинственные рожи.

Дом держался не благодаря каменным стенам и гербу над воротами, его удерживала история семьи, влияние семьи и связи Эдвина. Его жизнь поддерживали люди, которые открывали двери, приносили письма, встречали экипажи, растапливали камины, меняли постельное белье, покупали продукты. Они знали, кто приехал раньше назначенного времени, кому подали отдельный обед, кто плакал ночью, сколько раз за день звонили лекарю и в каком настроении хозяин дома покидает кабинет.

Стоило запомнить это и выстроить хорошее впечатление у людей, которым ничего не стоит плюнуть в твой бокал.

Я перевел взгляд наружу.

С высоты второго этажа задний сад выглядел иначе, чем во время вчерашней прогулки. Скамья стояла ближе к зимней галерее, чем мне запомнилось, а дорожка от двери до нее шла по изгибу, немного огибая клумбу.

Зимняя галерея сверху тоже выглядела иначе. Не уютным местом с кадками, теплом и зеленой листвой, а прозрачным коридором, соединяющим дом с садом. Белые рамы делили стеклянные стены на ровные участки, свет лежал на листьях, а силуэт любого человека становился виден задолго до того, как тот выходил наружу.

Я продолжил осматривать сад и заметил еще одну деталь.

Из моего окна была видна не только скамья, но и служебная калитка у дальней стены. Нижнюю часть закрывали плющ и кусты, однако верх створки, кусок внутренней дорожки и темное пятно навеса снаружи просматривались достаточно хорошо.

Вчера калитка была приоткрыта на толщину пальца, чтобы человек с корзиной или ведром мог толкнуть ее локтем. Сейчас створку закрыли плотнее.

Никакой тайны в этом не было. После утренних работ садовник или кухонный помощник нормально прикрыл калитку, вот и все. Однако для меня деталь оказалась полезной — она навела на мысль, что служебная калитка используется куда чаще, чем официальный вход. Через нее вносили корзины, инструменты, землю, саженцы, ткань для укрытия растений. Возможно, выносили кухонные отходы для компоста. Если человек желал получить какие-то новости о доме, то подобное место представляло для него куда больший интерес, чем парадная дверь. Именно там можно перебросить вещь или записку через стену наружу.

Надо будет добавить калитку на макет, это важная деталь.

На дорожке появился садовник. Пожилой мужчина в плотной рабочей куртке и перчатках нес корзину с обрезанными ветками. Он вышел со стороны галереи, направился к служебной калитке, однако возле высокого тиса остановился, поставил корзину на землю и наклонился. Несколько секунд садовник поправлял что-то у корней, затем выпрямился и посмотрел на дом.

Не на мое окно, на фасад. И все же я невольно подумал, сколько слуг каждый день видят в этом доме разные вещи, которые не стоит выносить на общее обсуждение. Кто вошел через парадный холл, кто воспользовался боковой дверью, кому и почему понесли еду в комнату, возле чьей спальни ночью дежурила горничная, сколько времени Хорн провел у наследника и почему Варрен приезжает каждый день.

Лиана была права: новости просачиваются. Однако и отец тоже может быть прав, может, никто из наших слуг не предавал нас. Невозможно построить большое хозяйство, доверить его десяткам слуг, поставщиков, кучеров и мастеров, а затем ожидать, что наружу не выйдет ни одной детали. Осталось определиться, благодаря пустому трепу ли Лиана узнала информацию, или здесь замешан злой умысел.

Я просидел у окна еще несколько минут. Несколько раз я ловил себя на желании позвать Томаса и спросить, не появился ли Рейн, но колокольчик не тронул.

Рейн либо придет, либо нет. Постоянные вопросы не заставят его двигаться быстрее. И вряд ли Томасу понравится бегать между этажами только потому, что молодому господину трудно ждать.

По моей просьбе обед принесли в комнату: легкий суп, немного курицы, хлеб и тушеную морковь. После обеда я некоторое время сидел спокойно, определяя свое самочувствие.

Короткую прогулку тело выдержать могло. Жаль, что не прогулку по городу, не дорогу до лицея и даже не полный круг по усадьбе. А вот прогулка до скамьи в саду и возвращение в комнату станут нормальной нагрузкой.

Я попросил Томаса передать Элине, что собираюсь ненадолго выйти после еды и буду рад ее компании, если у нее нет занятий. Через несколько минут Элина постучала, дождалась разрешения и вошла с чрезмерно довольной улыбкой.

— Мне сказали, что ты собираешься в сад! Я могу пойти рядом. И даже не стану тащить тебя к дальним кустам. И не буду каждые три шага спрашивать, устал ли ты.

— Отличная идея.

Сначала я позвонил Томасу, потому что лестница и прогулка были плохими местами для демонстрации гордости. Лакей появился, помог мне подняться из кресла, после чего отступил и позволил дойти до двери самостоятельно.

До галереи он держался рядом. Элина шла с другой стороны, но не хватала меня за руку и не пыталась подставить плечо.

Воздух оказался прохладным. Легкий ветерок едва касался лица, влажный запах земли смешивался с ароматом зелени, а яркий свет заставлял щуриться. Все эти ощущения сами по себе были приятными. Определенно стоило выйти сюда.

До скамьи возле галереи я дошел без остановки.

Элина устроилась рядом, оставив между нами небольшое расстояние.

— Ты теперь смотришь на сад так же, как на макет, — заметила она.

— А ты смотришь на меня как на человека, который смотрит на сад, как на макет.

Сестра запнулась, не зная, что сказать. Я же перевел взгляд к тису, возле которого утром останавливался садовник и указал на куст.

— Утром главный садовник что-то поправлял возле корней. Из окна было видно, что он поставил корзину, наклонился, а потом посмотрел на дом.

— Мистер Гривс?

— Ага. Если хочешь, можем подойти и посмотреть, что он там поправлял.

Элина с готовностью вскочила:

— Идем! Только медленно.

Мы направились к тису. Томас, стоявший чуть поодаль, сделал несколько шагов ближе. Пока прогулка оставалась прогулкой и я не пытался перелезть через кусты, он не будет мешать. После моей жесткой фразы в коридоре он постепенно расслаблялся. Я не рассматривал его как подозреваемого, не пытался объясниться, не говорил излишне мягко и не следил за каждой реакцией. Он снова видел обычного молодого господина, который устает, просит помощи и общается с сестрой.

У корней не оказалось ничего драматичного. Ни тайного знака, ни оброненного письма, ни следов ночного посетителя. Узкая полоска земли выглядела темнее, а рядом торчала небольшая деревянная метка, воткнутая в почву. Дерево было свежим, на поверхности виднелась черная черта и две буквы, нанесенные садовым карандашом:

«ЛК».

Элина присела, однако метку не тронула.

— Луковицы? — предположила она. — Или лекарственная клумба, хотя на клумбу это место не похоже.

Я наклонился ровно настолько, чтобы не потерять равновесие, и осмотрел землю.

Между корнями и прошлогодней мульчей виднелись тонкие зеленые острия. Садовник, скорее всего, поправлял не камень и не чужой след, а метку возле молодых побегов.

— Скорее всего, новая посадка, — сказал я. — Метка нужна, чтобы побеги не затоптали и не выдернули вместе с сорняками.

— А что означает «ЛК»?

— Лиана королевская? Луковичный кошмар?

Элина фыркнула.

— Скорее уж лавандовый куст!

Я еще раз мельком посмотрел на метку и куда внимательнее осмотрелся вокруг. Само место представляло интерес не из-за растений: если сделать пару шагов за тис, то сможешь видеть часть дорожки за оградой и проход к галерее, но будешь скрыт от большинства господских окон кустами. Слуги действительно могли переговариваться здесь без особого риска привлечь внимание, особенно если хозяева не будут следить за ними специально.

Я чувствовал, что способен пройти еще немного. Можно было добраться до самой калитки, рассмотреть замок, проверить обзор. Или продолжить прогулку с сестрой: найти Гривса и спросить, что означает надпись на метке.

Но я решил закруглиться. Когда возникает желание добавить к небольшой прогулке еще несколько действий, надо бы напомнить себе, что каждое из них тоже требует сил. Так вчерашние пять полуприседов появились после решения «только проверить», а затем тело всю ночь болело.

— Возвращаемся к скамье, — сказал я. — Посидим несколько минут и пойдем в дом.

Элина не стала спорить.

На скамье мы просидели достаточно долго, чтобы дыхание выровнялось, а ноги перестали неприятно дрожать. Гривс появился на дальней дорожке уже с пустой корзиной, заметил нас, поклонился на расстоянии и пошел дальше. Он наверняка видел, что мы стояли возле тиса, однако не подошел с объяснениями.

Аббревиатура на метке быстро потеряла привлекательность. Если бы под кустом лежала записка, находился странный символ, след крови или обрывок чужой перчатки, следовало бы насторожиться. Но садовник поправлял посадочную метку, молодые побеги пробивались сквозь землю, а сад жил своей скучной садовой жизнью.

Элина снова посмотрела на тис.

— Все-таки «луковичный кошмар» звучит интереснее настоящей расшифровки.

— Мы еще не знаем настоящую. Возможно, там написано «ласковые крапивы».

Сестра улыбнулась.

Некоторое время мы сидели молча, и это было приятно. Не нужно было объяснять состояние, управлять чужим впечатлением, доказывать отцу право участвовать в семейных делах или следить за тем, какие сведения пытается получить Лиана.

Гривс где-то за тисами разговаривал с помощником, но слов разобрать не удавалось. Из зимней галереи вышла горничная с пустой корзиной и быстро направилась к служебной двери. Стеклянная крыша сверкала в дневном свете.

Элина первой нарушила молчание:

— Ты сегодня лучше разговариваешь со взрослыми.

— Лучше, чем когда?

— Лучше, чем всегда.

Вопрос мог оказаться опасным, однако сестра не искала доказательств, что брат изменился, просто высказала мнение.

— Теперь сил меньше, поэтому приходится говорить только нужное.

Элина обдумала ответ с такой серьезностью, будто речь шла о важной семейной мудрости. Важно кивнула:

— Получается, слабость иногда полезна?

— Не знаю. Но не проверяй, пожалуйста, хватит семье и одного ослабевшего ребенка… Пойдем в дом.

Элина с готовностью поднялась.

Томас подошел ближе, и мы направились через галерею к дому.

На обратном пути лестница далась легче, чем утром, возможно, благодаря отдыху на скамье и нормальному темпу. Однако возле двери комнаты я все равно ощущал, что прогулка была настоящей нагрузкой, а не перемещением по красивому месту.

В комнате я снова сел в кресло, не подходя к письменному столу.

Элина осталась возле двери.

— Мне можно будет потом зайти? Не сейчас, а позже.

— Можно. Но если придет Рейн, сначала я поговорю с ним. А потом, возможно, займемся макетом.

Элина кивнула и ускакала, а я обратился к Томасу:

— Узнай, появился ли Рейн. Если он уже ожидает, передай, что я могу принять его ненадолго.

— Да, господин Корбин.

Томас поклонился и быстро вышел.

Ожидание получилось коротким, но не пустым. Я расслабил плечи, устроился удобнее и посмотрел на стол. Тетрадь про Сольвейн-Рах лежала там же, куда ее положил Хорн. Заголовок был прекрасно виден даже из кресла.

Я снова не поднялся. Открой я сейчас первую страницу, и через десять минут захочу развернуть карту, через двадцать запущу Анализ, а вечером буду объяснять Варрену, что совершенно не понимаю, откуда взялась головная боль.

Томас вернулся минут через семь.

— Господин Корбин, Рейн прибыл и находится в нижнем холле. Он просил передать, что поднимется только в том случае, если вы действительно способны его принять. Сказал, что не желает мешать вашему восстановлению.

— Как он выглядит?

Томас на мгновение растерялся. Вероятно, господа редко просили лакеев оценивать эмоциональное состояние гостей, но он быстро собрался.

— Пожалуй, выглядит уставшим, господин Корбин. И… возможно, чувствует себя неловко. Он держит шляпу в руках, хотя мог передать ее мне. Несколько раз спрашивал, не будет ли его визит неудобен для леди Миры, и пожелал остаться в холле, пока вы сами не подтвердите приглашение.

— Он спрашивал именно про мою мать?

— Да, господин.

Понятно. Выходит, Рейн боялся не только встречи со мной. Он боялся, что я и остальные посчитают его частью произошедшего. Партнером, который поддавался во время спаррингов, молчал о слабости Корбина или видел больше, чем говорил наставнику.

Возможно, он сам успел убедить себя, что должен был заметить приближение срыва. Совестливые подростки охотно присваивают себе ответственность за решения взрослых, особенно если никто не объясняет, что это не их вина.

Рейн мог остаться в лицее. Мог передать через слугу короткое пожелание выздоровления. Мог решить, что визит будет неудобным и получить прекрасное оправдание своему отсутствию. Но он все равно пришел.

— Проводи его сюда, — сказал я. — Передай, что мама разрешила мне принимать короткие визиты. Но прежде, будь добр, попроси поставить на столик у кресел чай и подать что-нибудь к нему. Печенье, сладкие булочки, варенье, что есть на кухне.

Если бы я встретил его в кровати, это сразу отвело бы мне ненужную роль больного, принимающего визит. Но кресло — уже другое дело. Я слаб, но сижу. Мы не в тренировочном зале, не в лицее и не на равных (и по статусу, где я неизмеримо выше, и по физическим кондициям, где он смог бы скрутить троих таких, как я, еще до срыва), однако я хотя бы не лежу под пледом с видом умирающей птицы.

Я поправил жилет.

Через несколько минут пришли две служанки. Быстро, тихо, без суеты. На малом столике появились чайник, две чашки, тарелка с тонким печеньем, несколько маленьких булочек с корицей, яблочные ломтики в меду и блюдце с густым темным вареньем.

Не пир, но и не больничный поднос.

Одна из служанок бросила короткий взгляд на меня, затем на кресло и на столик. Мне понравился одобрительный взгляд. Наверное, думает, что молодой господин принимает товарища.

Хорошо. Значит, образ сработал.

Томас вернулся.

— Господин Корбин, Рейн ожидает у двери. Прикажете впустить?

— Да. И, Томас…

Он замер.

Я не стал извиняться долго. Отец был прав: сейчас это лишь усилит неловкость.

— Спасибо. Вы все сделали как надо.

Томас слегка расслабился.

— Рад служить, господин.

Рейн вошел не сразу. Сначала словно проверил, действительно ли можно переступить порог. Затем сделал шаг внутрь, окончательно снял шапку, хотя ее уже давно следовало отдать, и принялся мять край пальцами.

Он был моего возраста. Хотя поступил он с опозданием, на курс младше, сумел нагнать программу и перевестись ко мне в группу. Крепкий, жилистый, с привычкой держаться настороженно, будто бы в постоянной готовности выполнить команду Хорна. Волосы темные, коротко подстриженные, лицо простое и открытое. Но выражение на этом открытом лице выглядело так, будто Томас загнал Рейна в мою комнату метлой.

Тренировочная куртка на нем была великовата. Не настолько, чтобы выглядеть смешно, но достаточно заметно: плечи располагались чуть не там, рукава были подогнаны, пояс перешит. Чистая, аккуратная, но не новая и уж точно Рейн не первый ее хозяин.

Рейн увидел меня в кресле. Затем заметил чай и сладости.

И вот тогда на его лице расцвело облегчение. Он понял, что его не позвали к постели больного, не усадили под материнский взгляд и не заставили оправдываться перед семьей. Его приняли как человека, с которым можно выпить чай.

— Корбин… Привет. Я… я не был уверен, что мне стоит приходить.

Я смотрел на этого жилистого крепыша, на машину по отработке боевых техник и не мог не думать о том, как мировоззрение и социальные установки меняют поведение. Он же гениален в боевой стезе, он и против Хорна, если бы у того не было класса, минуту бы выстоял! Костяшки на руках сбиты, обросли плотными, едва ли не каменными мозолями. Но нет — люди придумали сословные различия, люди создали аристократию в виде Домов, люди выстроили границы между «плебсом» и «право имеющими», люди выстроили вертикаль власти и создали структуры, которые защищают эту вертикаль. Именно поэтому парень, который может ломать чужие кости, не прилагая к этому никаких усилий, стоит и мнется, не понимая, что станет величайшим Воином, Щитовиком или Бойцом, и что ему уже авансом можно сесть и не мяться.

— Если бы не стоило, я бы тебя не принял, — ответил я дружелюбно. — Садись. Чай уже принесли, и если ты откажешься от булочек, кухня решит, что они недостаточно хороши и повара растроятся.

Рейн посмотрел на столик.

— Я не хотел тебя утомлять…

— Ты не утомляешь. Садись, ешь и не стой у двери. Мы все-таки не на занятии у Хорна.

Он сел на край второго кресла. Сначала слишком прямо, затем, вероятно, понял, насколько это выглядит неестественно, и заставил себя опустить плечи. Чашку взял только после того, как я поднял свою. Булочку не тронул.

Я намеренно взял печенье и указал им на тарелку:

— Угощайся. Это не проверка выдержки.

— Я ел после занятий.

Рейн посмотрел на меня, затем все-таки взял маленькую булочку. Осторожно, как человек, который не хочет показаться жадным.

И тут я весьма ясно понял: да, он любит сладости. И да, в доме Даллосов даже тарелка булочек может напомнить о положении.

Для меня это был способ сделать визит нормальным. Для него — напоминание о том, где он находится.

Значит, не стоило давить гостеприимством.

— Как лицей? — спросил я не сразу, а лишь после пары глотков чая.

Рейн слегка напрягся. Похоже, он ждал именно этого вопроса, но нейтральная формулировка немного помогла.

— Шумно… После объявления про осенние показы все стали вести себя так, будто уже завтра выбирают людей для Арки. Старшие спорят, младшие повторяют за ними, а преподаватели делают вид, что это обычная учебная неделя.

— То есть ничего не изменилось.

Рейн наконец откусил булочку.

Разговор пошел. Между нами оставалось слишком много недоговоренного: отношение прежнего Корбина, тренировки, поддавки и недавний срыв. Но первую неловкость мы преодолели без провала.

Я не стал спрашивать, какие слухи ходят обо мне. Такой вопрос сразу поставил бы Рейна в неприятное положение: ему пришлось бы выбирать между верностью мне, честностью, защитой однокурсников и страхом сказать что-то, что я восприму как жалость или предательство.

Вместо этого я взял еще одно печенье и спросил:

— Что сегодня было на занятиях?

Вопрос оказался слишком обычным. Рейн явно ожидал чего-то другого.

— Ну… Как и говорю, все думают про осенние показы. Наставники еще ничего не объявили окончательно, но люди уже делят места. Одни хотят попасть в демонстрационные группы, другие рассчитывают, что после показов их допустят к наблюдательной практике у Арки, хотя до настоящего допуска большинству еще далеко.

Он произнес это спокойно, не пытаясь придать показам больше значения, чем они имели, но значение там и без помощи Рейна получалось немаленьким. Демонстрационная группа не означала, что ученику вручат оружие, выдадут дорожный комплект и на следующий день отправят исследовать мертвый город за Аркой. Наставники не были настолько безумны, а родители богатых учеников не позволили бы им стать безумными даже при сильном желании. Однако групп должны были сформировать несколько, и тех, кто успешно пройдет подготовку и хорошо покажет себя перед наблюдателями, станут рассматривать в первую очередь, когда появятся места на настоящей наблюдательной практике. Сначала ученик доказывает, что способен выполнять ноормативы в безопасном лицейском зале, потом ему разрешают присутствовать возле действующей Арки под присмотром взрослых, а уже после этого он получает шанс переступить границу другого мира, получить класс и стать одним из элиты.

Я вспомнил предупреждение Хорна о том, что не стоит превращать Рейна в курьера для сплетен. Да я и сам понимаю, что после двух или трех подобных разговоров я либо испортил бы отношения с единственным товарищем Корбина, либо воспитал себе послушного доносчика, что выглядело столь же неприглядно.

При этом Рейн оставался единственным человеком передо мной, который сегодня видел лицей, слышал разговоры учеников и наставников.

Рейн доел вторую булочку, собрал пальцем несколько крошек с тарелки и только после этого, словно вспомнив, что находится не на кухне собственного дома, а в гостях у сына лорда Даллоса, вытер руки салфеткой. Первую булочку он съел осторожно, отламывая небольшие кусочки и явно опасаясь, что я сочту его слишком голодным, но со второй церемониться перестал.

— Наставник Фелл объявил, что через две недели начнут предварительно собирать составы. Это еще не окончательные группы, потому что сначала хотят посмотреть, кто с кем способен работать и кто начинает мешать остальным во время первого же задания.

— Сколько групп хотят собрать? — спросил я.

— Точно не сказали, но старшие считают, что не меньше четырех. Возможно, пять, если допустят младший поток и наберется достаточно людей для замены… На самих показах могут выступить не все: сначала проведут тренировочные прогоны, потом оставят тех, кто лучше справится.

Четыре или пять групп по четыре-пять человек. От шестнадцати до двадцати пяти учеников, получивших возможность показать себя. Не слишком узкий отбор, особенно если сравнивать с количеством учеников в лицее, но и не массовое упражнение. Наставники уберут слабых (привет, Корбин), недисциплинированных и тех, кто считает себя настолько талантливым, что будет плевать на правила.

— Нашу группу тоже будут смотреть, — добавил Рейн.

Он сказал именно «нашу», а не «мою». Значит, в его представлении я по-прежнему оставался частью учебного состава, пусть и отсутствующей по болезни. Неожиданно приятная мелочь.

— Твое место пока оставили пустым, — продолжил Рейн. — Фелл сказал, что ты временно освобожден от занятий по рекомендации лекаря и что вопрос с возвращением решат позже.

Формулировка почти совпадала с той скучной версией, которую я предложил отцу. Домашняя проверка, ухудшение здоровья, решение лекаря, временное освобождение. Никакого сорванного испытания, никакого позора, никаких подробностей о том, что наследник Даллосов едва не умер в зале. Официальная часть пока держалась, однако то, что произносили наставники перед учениками, и то, что сами ученики после этого обсуждали возле шкафов с тренировочным оружием, редко совпадало.

Я подождал, пока Рейн снова возьмется за чашку, и лишь затем, будто вопрос появился у меня между делом, спросил:

— Кого сейчас считают вероятными участниками демонстрационных групп?

— Пока никого не назначили, — ответил он после недолгого раздумья. — Но почти все уверены, что из нашей группы Фелл в первую очередь возьмет Дэллу. Она хорошо выполняет одиночные упражнения и редко нарушает команды. Еще называют Бренна, если он пообещает не спорить с наставниками хотя бы во время отбора. Из старшего потока точно будет кто-нибудь из людей Кастера.

Рейн перечислял имена осторожно, не смакуя чужие недостатки и не пытаясь выдать догадки за решения наставников. Он пересказывал общее настроение учебного зала, которое невозможно не заметить, если половина учеников поглядывает на одних и тех же людей во время упражнений. Дэллу я помнил хуже, чем должен был помнить человек, несколько лет занимавшийся с ней в одном лицее. Светлые волосы, привычка дважды проверять застежки на защитном жилете и раздражение, которое появлялось на симпатичном личике, когда Корбин слишком медленно занимал позицию напротив нее.

Бренн вспоминался гораздо лучше, главным образом потому, что умудрялся спорить с наставником даже когда тот держал тренировочный клинок у горла громкоголосого ученика.

Я улыбнулся, выбрал с тарелки тонкое печенье с ореховой крошкой и постарался задать следующий вопрос тем же тоном, которым мог бы поинтересоваться погодой:

— Меня, наверное, сейчас вообще не воспринимают в качестве возможного участника показа?

Улыбка и спокойный голос сделали свое дело. Вопрос не прозвучал как требование немедленно утешить больного товарища, не заставил Рейна горячо доказывать, что весь лицей с нетерпением ждет моего возвращения. Рейн не начал говорить о фамилии Даллосов, не напомнил о прежних достижениях Корбина (таких, впрочем, оказалось удивительно мало), и не стал уверять, будто преподаватели берегут для меня особое место.

— Сейчас не воспринимают, — признал он. — После того, что с тобой случилось, никто не думает, что тебя допустят к показу этой осенью. Даже те, кто не знает подробностей, понимают, что ты давно пропускал часть парных занятий, а теперь лекарь вообще освободил тебя от посещения лицея. Некоторые…

Он замолчал и посмотрел на чашку с таким вниманием, словно на дне настоя обнаружилось послание, способное избавить его от необходимости заканчивать фразу.

Я откусил кусочек печенья, молча прожевал. Рейн провел большим пальцем по краю салфетки и все-таки продолжил:

— В общем, некоторые говорят, что твое место и раньше существовало только потому… будто, ну… наставники не хотели конфликтовать с лордом Даллосом и поэтому позволяли тебе оставаться в группе, хотя на парных занятиях ты не справлялся.

Вот и нужная часть этого разговор. По лицею не ходят громкие слухи о проваленной проверке. Все оказалось хуже именно своей обыденностью: ученики считали, что прежнее положение наследника Даллосов было куплено влиянием отца и поддерживалось наставниками из вежливости или опасения. Особенно неприятным это мнение делала его близость к правде. Корбин действительно пропускал занятия, плохо выдерживал нагрузку и оставался в составе дольше, чем позволили бы сыну торговца или мелкого чиновника. Возможно, наставники видели в нем способности, а может, надеялись на них, однако фамилия наверняка помогала им сохранять терпение.

Рейн быстро добавил:

— Так говорят не все! И при наставниках никто такого не произносит.

Он сидел напряженно, чуть втянув голову в плечи, и явно жалел, что вообще закончил фразу. Еще немного — и начнет перечислять имена, чтобы доказать, что сам к этим словам отношения не имеет. Следует этого избежать.

— Ничего страшного, пусть говорят, — произнес я, отмахнувшись свободной рукой. — В лицее было бы гораздо подозрительнее, если бы после моего исчезновения никто не попытался объяснить его по-своему.

— Ты восстановишься, — сказал он после небольшой паузы, причем прозвучало это не как обязательное утешение, а как осторожное предположение человека, который видел меня несколько дней назад и теперь пытался трезво оценить изменения. — Наверное, вернешься к занятиям, только к этому показу вряд ли успеешь. Две недели до составов и еще немного до самого выступления — слишком мало, увы.

— Посмотрим.

Я не собирался ни спорить, ни соглашаться. В нынешнем состоянии я не смог бы пройти даже разминку перед отбором, если наставники проводили ее дольше четверти часа. Однако две недели — достаточно большой срок, чтобы тело слегка изменилось и окрепло. Я пока не знал ни скорости восстановления, ни настоящих возможностей системы. Отказываться от показов заранее не имело смысла, как и объявлять Рейну, что через две недели я ворвусь в лицей и заставлю всех пересмотреть мнение о наследнике Даллосов.

Я отпил травяной настой и позволил разговору несколько секунд идти своим чередом. За окном качнулись ветви, тонкая ветка снова скользнула по стеклу, а в коридоре кто-то прокатил тележку с посудой. Колеса негромко загрохотали на стыках паркета и постепенно затихли в стороне лестницы.

Рейн выбрал третью булочку, осмотрел ее с двух сторон, словно среди одинаковых завитков корицы мог найтись особенно удачный, и осторожно надломил корочку.

Только тогда я спросил:

— Кроме моего отсутствия, обо мне что-нибудь еще обсуждают?

— Официально почти ничего не знают, — ответил он и, заметив мой взгляд, добавил увереннее: — Правда. Наставники говорят, что тебе стало плохо после домашней проверки, а Варрен запретил занятия, пока ты не восстановишься. Остальное люди додумывают сами. Например, некоторые решили, что проверка была сложнее обычной. Еще говорят, что твой отец хотел раньше времени решить вопрос с допуском и пригласил проверяющего с неоткалиброванным артефактом. Но никто не знает точно, поэтому версии меняются почти каждый раз. Сегодня вот тобой интересовались меньше, чем вчера, а завтра, может, вовсе не будут. Теперь почти все говорят о показах, составах и о том, кого Фелл поставит с Дэллой.

Полезный ответ оказался прозаичным, а потому особенно убедительным. Лицей не замер, ожидая новостей о Корбине Даллосе. Учеников волновали собственные места, будущие группы и возможность выступить перед представителями Арочного управления гораздо сильнее, чем судьба отсутствующего однокурсника.

— Тогда расскажи о самих показах, — предложил я. — Что там вообще собираются демонстрировать, кроме умения учеников красиво стоять перед родителями?

Рейн оживился настолько заметно, что даже отложил надкусанную булочку.

— Точной программы пока нет. Обычно показы открывают одиночными упражнениями: стойками, передвижением, работой с оружием и простыми техниками. Потом проводят парные схватки, хотя удары ограничивают и защиту выдают лучше учебной. В конце должны выступать группы.

— Одна группа против другой?

— Иногда делают и так, но Фелл говорил, что в этом году хотят приблизить задания к работе исследователей. Например, провести состав через зал с препятствиями, вынести условно раненого или найти опасный предмет среди безопасных. Старшие говорят, что могут использовать учебные конструкты.

— Некроконструкты в лицейском зале были бы хорошим способом проверить не только учеников, но и скорость, с которой родители доберутся до наставников, — пробормотал я.

Рейн едва не подавился чаем.

— Никаких некроконструктов не будет! Используют деревянные или глиняные оболочки с простыми ритуальными контурами. Они медленные, но могут хватать за руки, толкать и сбивать строй.

Я помнил учебные оболочки по обрывкам воспоминаний Корбина. Деревянный каркас, укрепленные дубленой кожей шарниры, тяжелые глиняные пластины защиты и простейшая управляющая схема, способная выполнить несколько заранее заданных движений. До настоящих созданий, встречавшихся за Арками, им было далеко, однако ученику без класса хватит и медленного деревянного противника.

Рейн рассказывал все увереннее. Показы устраивали не только для родителей и наставников лицея. На них приглашали представителей Арочного управления, частных школ, старых Домов и компаний, собиравших будущие экспедиционные группы. Для младших учеников происходящее оставалось учебным выступлением, после которого они возвращались к обычным занятиям, однако удачное выступление могло запомниться человеку, способному через несколько лет предложить тебе место в подготовительном составе, рекомендовать наставника или хотя бы не выбросить твое имя и фамилию из памяти сразу после завершения праздника.

Может, даже умелый Тактик привлечет к себе внимание. Только вот как за пару недель вернуться в форму, пройти в группу и заставить других уважать себя достаточно, чтобы твои приказы начали выполнять? Та еще задачка.

— За две недели до показов начнут закрытые тренировочные прогоны, — добавил Рейн. — На них посторонних не пустят, даже родителей. Фелл хочет несколько раз поменять задания, чтобы ученики не заучили один порядок действий.

— Значит, составы объявят раньше самих показов?

— Предварительные составы. Потом человека могут заменить, если он не справится, начнет пропускать занятия или станет тянуть все на себя.

— А тебя куда хотят поставить?

Рейн смутился, отвел взгляд и снова взялся за булочку, которая за время разговора успела потерять для него прежнюю привлекательность.

— Пока никуда… Фелл только велел мне поработать с Дэллой, с которой ты обычно стоял в паре. Она хорошо держит дистанцию и быстро выполняет техники, но ей не хватает силы.

Он едва заметно поправился, не произнеся слово «слабая», хотя смысл оставался тем же. Безопасная партнерша для болезненного сына лорда.

Удивительно, что Рейна еще не назначили в демонстрационную группу. Как по мне, он самый сильный и умелый с нашего потока.

Хотя, если это вопрос престижа, то Рейна могут вовсе не назначить, чтобы дать шанс показать себя кому-нибудь из более именитых учеников.

— Тебе самому какое место подходит, как думаешь?

— Не знаю, — пожал плечами Рейн. — Я лучше работаю с щитом, чем с длинным оружием, и могу удерживать проход. Только быстро двигаться в тяжелой защите у меня пока не получается. Если будет задание с условно раненым, меня, наверное, поставят впереди или оставят прикрывать того, кто его несет.

Рейн говорил о собственных возможностях без ложной скромности, но и без уверенности, что группа должна строиться вокруг него. Хороший признак. Надо будет постараться укрепить отношения с этим парнем.

Мы продолжили обсуждать возможные задания. Зал с препятствиями могли разделить перегородками, заставляя группу двигаться по узким проходам. Опасный предмет, вероятно, отметят слабым магическим следом, который придется искать при помощи простых чувствительных пластин. Условного раненого сыграет либо один из учеников, либо тяжелая кукла, причем второй вариант казался вероятнее: живой человек способен помогать тем, кто его несет, а с набитым песком мешком будет труднее.

Рейн предполагал, что в каждой группе постараются собрать бойца первой линии, человека с отточенными техниками дальнего боя, ученика, способного работать с поисковыми инструментами, и кого-нибудь достаточно подвижного для разведки.

Чем дольше Рейн рассказывал, тем яснее в моей голове складывалась схема отбора. Для участия недостаточно восстановить силу и вернуться в лицей. Потребуется доказать, что я способен выдержать тренировочный прогон, работать с людьми, быстро принимать решения и не становиться тем условно раненым, которого остальные будут таскать по залу. Система могла помочь с телом и навыками, но уважение группы не выдавалось отдельной характеристикой, куда можно вложить накопленные баллы. Прежняя репутация Корбина работала против меня.

Разговор продолжался еще некоторое время, пока чашка в моей руке не стала тяжелеть. Я поставил ее на стол и отметил тянущую боль между лопатками. Спина, все это время сохранявшая нормальное положение в жестком кресле, начала ныть, мышцы живота устали, а прохладный воздух от приоткрытого окна неприятно коснулся влажного виска.

— Спасибо, что пришел, — произнес я. — Ты рассказал очень много полезного.

Рейн тут же внимательно посмотрел на меня.

— Я тебя утомил?

— Меня сейчас утомляет почти все, — ответил я, позволив себе небольшую улыбку. — Извини за мое состояние. Пока я не способен долго принимать гостей, даже когда хочу продолжить беседу.

Рейн резко покачал головой.

— Тебе не за что извиняться. Мне следовало самому заметить раньше…

Он поднялся сразу. Посмотрел на оставшуюся половину булочки, поколебался и все-таки взял ее с тарелки. Вероятно, решил, что оставить надкусанную выпечку хуже, чем выйти с ней из комнаты.

У двери Рейн остановился и повернулся ко мне.

— Я могу прийти еще раз. Не завтра, если тебе нужно отдохнуть, и не обязательно надолго. Когда сможешь принимать гостей, передай через Хорна или отправь мне записку.

— Хорошо.

Рейн коротко попрощался и вышел.

Комната стала тихой, хотя из коридора все еще доносились шаги, а ветка продолжала скрести по стеклу. На столике остались чашки, крошки, блюдце с почти нетронутым вареньем и две булочки, которые Рейн не успел спасти от возвращения на кухню. Встреча прошла удачно: я получил сведения о показах, предварительном отборе и настроениях в лицее, не заставил Рейна превратиться в доносчика и закончил разговор до того, как слабость стала заметной.

Последнее, впрочем, получилось лишь отчасти. Стоило остаться одному, как необходимость держать спину исчезла, и я медленно опустился на спинку кресла, прикрыв глаза. Сердце билось ровно, голова не кружилась, пальцы слушались, однако тело требовало покоя с той настойчивостью, с какой мать требовала соблюдать указания Варрена. Еще недавно обычный разговор за чаем не считался нагрузкой, теперь же организм относился к нему почти как к тренировке.

Мне требовался настоящий отдых. Желательно — сон в постели.

Только вот собственная слабость на фоне новостей ощущалась еще более острой, и я решил что-то с этим сделать. Нужно провести тренировку, достаточно аккуратно, чтобы не навредить себе. Потратить все силы на упражнения — глядишь, и характеристику какую-нибудь подниму. Мне сейчас прирост и к ловкости, и к силе, и к выносливости будет в радость.