Харбин произвёл на меня необыкновенное впечатление. Типичный китайский город с большим еврейским и русским населением. И смесь трёх наций чувствуется на каждом шагу. И три народа расположились, как в винограднике у отца своего. Официально Харбин принадлежит территории России, через которую проходит великая Восточно-Китайская железная дорога. Здесь резиденция представителя российского правительства — генерала Хорвата[31], здесь начальник железной дороги, но их никто не слушает, никто за ними не следует. Российские законы здесь не работают. Помимо этого, когда я приехал во времена Керенского, уже через полгода после свержения царского правительства, у власти оставались старые представители автономии — Хорват и Смирнов[32], с которыми русское и еврейское население мало считалось. В целом российское правительство так и не реализовало в Маньчжурии все драконовские законы, существовавшие в России. И евреи чувствовали себя здесь свободными даже в царские времена. Вообще в Маньчжурии тогда было очень мало евреев. Лишь после русско-японской войны здесь остались еврейские солдаты и бизнесмены, которые со временем неплохо устроились. Я уже нашёл десять тысяч евреев, но большинство из них прибыли сюда за последние три года — просто беженцы из России и Польши, не желающие переживать ужасы Первой мировой войны. Многие из них не хотели быть солдатами и отдать свою жизнь, так жесток был к ним русский царь. Легко восхититься тем, как евреи хорошо прижились в новом городе. Большинство из них покупали местные продукты и необходимые продукты и предметы и экспортировали их в Россию, которая так сильно в них нуждалась. Невозможно оценить, сколько миллионов людей они спасли от голодной смерти. Евреи за короткое время показали, что могут организовать свою общественную жизнь самым прекрасным образом. Они организовали общину, хотя поначалу и религиозную, которая приносила большое облегчение еврейскому населению во всех его невзгодах. Был организован еврейский благотворительный женский кружок, который приезжал со своей помощью туда, где в ней нуждались люди. Мне попался еврейский театр, «Театр Фишзона»[33], в котором играли Лебедев[34], Будкин[35], Шумский[36], Фогельнест[37], Арко[38] и другие. Был там и дом для старой, бесполезной медицинской помощи беднякам. В моё время для беженцев построили три барака, построили для них и ресторан. Я нашёл отличную школу, великолепную еврейскую гимназию. Еврейский музыкально-литературно-драматический клуб в оригинальном здании. Был и свой театр, в котором труппа Фишзона время от времени ставила свои лучшие вещи. Был ещё еврейский детский сад. Но больше всего я влюбился в тамошнюю еврейскую библиотеку. Самая богатая еврейская библиотека на Дальнем Востоке. Выходили журналы сионистов, Бунда, Поалей Циона и, в течение короткого времени, «Молодой Цион». А после моего отъезда там даже появилась еврейская газета «Дальний Восток». В Харбине также был Еврейский народный банк в интересах евреев, нуждающихся в дешёвых кредитах, а всего в Харбине было 10000 евреев.

Почти каждый день я ходил в еврейскую библиотеку. Здесь мне удалось прочитать почти все еврейские газеты и журналы, издававшиеся в то время в России и Америке. Само собой разумеется, что я познакомился там со многими читателями, в том числе и с членами «Демократического союза». Во времена временного правительства Керенского подобные демократические объединения были созданы почти во всех городах и посёлках, где проживало значительное еврейское население. В Харбине также находилась группа из двадцати двух юношей и девушек, входивших до войны в Поалей Цион, Бунд, СС и другие организации. К этой группе принадлежали Херш Миски, Алте Мех Ифут с её мужем Авраамом, Вольф Бейнер, Вениамин Пинский, аптечный кружок Лифшица, Шмушкович и другие. И эта группа просто творила чудеса в создании еврейских культурных учреждений. Достаточно упомянуть некоторые из них такие, как библиотека и детский сад при «ЕМЛДО» (Еврейском музыкально-литературно-драматическом обществе), она устроила грандиозный бал и концерт в «Коммерческом клубе», которые принесли огромную прибыль, которая пошла на покупку достаточного количества шрифтов для еврейской газеты. Лишь через несколько лет шрифты прибыли в Харбин, и стала выходить первая идишская газета на Дальнем Востоке, которая на самом деле называлась «Дальний Восток». Но издавала газету уже не группа, а другие общественные деятели. Группа существовала недолго. Сначала из неё вышли бундовцы, которые не захотели сотрудничать с другими «непролетарскими элементами». После этого поалей-сионисты, Пинский и Шмушкович, и так группа пришла в упадок.

Помню, с каким восхищением я ходил в первые дни своего приезда в Харбин по помещениям и учреждениям Еврейского литературного клуба и по Еврейской гимназии, которую не посрамилась бы даже на фоне «просветительского канала» в Нью-Йорке.

На третий день моего пребывания в Харбине я зашёл в книжный магазин, чтобы купить газеты и журналы. Смотрю на владельца бизнеса и не верю своим глазам — это мой хороший знакомый и друг из Варшавы — Трайнин. Он тоже меня сразу узнал. Он сразу поручил все дела официанту и отвёз меня к себе домой. Он познакомил меня со своей женой и двумя взрослыми детьми, они поставили на стол парадную посуду, и мы устроили импровизированный праздник, а в конце концов мы с Ребеккой переехали в их дом. Это было для меня величайшей радостью.

В то время в Харбине в комнате спали до двенадцати человек. Люди спали не только в комнатах, но и везде, где можно было прилечь. Поэтому и цена номеров была выше — целая сотня долларов в месяц. Я также был счастлив, что съехал из отеля.

Тот же Трайнин рассказал мне, что наши хорошие друзья из Варшавы Зельцовские тоже живут в Харбине, а госпожа Зельцовская работает домработницей в бесплатном ресторане для беженцев. Я зашёл к ней. Она приняла меня очень дружелюбно. Мы стали близкими друзьями, и она была нашим лучшим другом и своим человеком всё время, что мы провели в Харбине.

Я встречался с Хоршами из Лос-Анджелеса, с Ципинами из Нью-Йорка и с американскими еврейскими революционерами, которым пришлось на время остановиться в Харбине по пути в Москву.

Мне не хотелось ехать в Москву, хотя у нас уже было два билета на поезд, потому что Ребекка плохо себя чувствовала и к тому же ужасно устала, и я очень боялся, что дорога может оказаться для неё очень опасной. Кроме того, я получил из Москвы страшные письма о царящем там голоде. Кроме того, я решил остаться в Несвиже с родителями. Я не видел их семнадцать лет. У меня там была сестра, которой я даже не знал. Это окажет ещё худшее влияние на Ребекку. Короче говоря, я решил провести несколько месяцев в Харбине, может быть, за это время ситуация в России улучшится. А пока надо было найти чем заняться, чтобы заработать на жизнь. Здесь, в Харбине, всё в избытке. Недостатка нет ни в чём. Вы можете питаться самым лучшим и самым вкусным.

Внезапно новая катастрофа. Меня призывают на военную службу, и это полностью изменило мои планы. А призывающие — это белогвардейцы. Я решаю явиться на призыв и, если меня отдадут в солдаты, я должен вообще покинуть территорию России. Я иду. Меня осматривают. Врач спрашивает, есть ли у меня жалобы, я отвечаю, что я близорукий и ничего не вижу издалека. Он отправляет меня в лазарет. К счастью для меня, я сильно простудился, постоянно кашлял и отплёвывался. Моё дыхательное горло было заблокировано, а сердце не работало нормально. Врач осмотрел меня трижды и выписал как сердечника. У меня было смешанное чувство: радость по поводу выписки и тревога за своё сердце.

Я бегу домой, чтобы сообщить Ребекке хорошие новости — сначала не могу её найти. Во всём доме никого нет. Я бегу к Трайнину в книжный магазин, и он мне рассказывает, что Ребекка на третий день серьёзно заболела, но меня не было дома, и её сразу отвезли в госпиталь. Я иду в больницу, нахожу её, но она без сознания. Я сижу рядом с ней, и она меня не узнает. Бегу в больницу к доктору Кауфману[39], он мне говорит, что она больна тифом, теперь ей предстоит пережить кризис. Он обещает мне сделать всё возможное, чтобы спасти её. Надежда есть, но гарантировать он ничего не может.

Больничные сёстры говорят мне то же самое.

И с этого дня я приезжаю в больницу три раза в неделю, сижу у её кровати по часу. Она всё ещё без сознания и не узнает меня. Я даже не разговариваю с ней. Посижу, посижу часик в тишине, встану и уйду.

К ней приезжают американские друзья, харбинские друзья. Она лежит неподвижно. И однажды приехали две её хорошие американские подруги, Хелен Файнберг и фрейлин Фрумкин. Они расплакались, у Хелен случилась истерика, а Ребекка всё лежала неподвижно, не более того — тяжело дыша…

Так она пролежала без сознания восемь недель.

Как-то я подхожу к ней — она первая заговорила со мной. Ранее врач мне сказал, что кризис миновал, но она всё ещё очень больна, поэтому мне следует с ней как можно меньше разговаривать. Радость моя тогда была неописуемая. Я чувствовал себя виноватым перед ней, виноватым в её болезни, у меня было мало надежды, что она выживет. Ещё до её болезни я познакомился со многими пациентками её тифозного отделения, русскими здоровыми женщинами и, за немногими исключениями, все они по очереди умерли. Спасибо за её избавление от тифа (спасибо не просто так, я не мог поверить, что это произойдёт). После каждого нового визита я находил её в лучшем состоянии. В больнице ею занимался лично доктор Кауфман и делал всё возможное, чтобы её спасти. У него не было ни времени, ни ресурсов, но в определённой степени ему сердечное спасибо за то, что Ребекка оправилась от тифа (благодарить уже поздно, когда Советский Союз захватил Харбин, доктор Кауфман был арестован и с тех пор о нем ничего не было слышно).

Она находилась в больнице ещё несколько недель прежде чем доктор Кауфман разрешил мне её забрать. И, Боже мой, как на неё повлияла болезнь, когда я нёс её из больницы в карету, я не чувствовал её веса. Она была лёгкой как пёрышко.

Теперь мне пришлось задержаться в Харбине на более длительный срок.