Конечно, Иокогама своей иноземностью, должна была, произвести исключительно сильное впечатление на того, кто сам является европейцем и провёл годы в Америке. Всё не так, как у нас: одежда, дома, улицы, имущество, верования, манеры, этикет. На каждом шагу ты ощущаешь себя в опасности и в каждой ситуации замечаешь её.

Япония была первой азиатской страной, которую я посетил: и я всё внимательно рассмотрел.

Как только я сошёл с корабля, мне бросилось в глаза то, как японцы встречают своих родственников, приехавших с той стороны Тихого океана. Они не разговаривают друг с другом, не показывают свою огромную радость, не целуются, но подходят друг к другу очень серьёзно, вежливо и кланяются раз, другой, третий, кланяясь друг другу так низко, что почти касаются лбами земли.

В порту я не вижу ни лошадей, ни экипажей, только несколько машин, встречающих «иностранных гостей» или очень богатых японцев. Вот почему здесь бесчисленное количество рикш[4], исчисляемых тысячами. Рикши — они почти полуголые — в шортах и блузах с какими-то крупными японскими надписями. Рикши — как на ярмарке, сильно заняты. Перекрикивая друг друга, они бегут в унисон со своими повозками навстречу вновь прибывшим, преследуя друг друга и пассажиров. И каждый пассажир заказывает две-три рикши в зависимости от своего багажа. Хотя я не хотел садиться в рикшу, которую тащит человек, у меня не было другого выбора, и мне пришлось это сделать. Через портового чиновника, знавшего английский, я заказал для себя, Ребекки и багажа три рикши, чтобы отвезти нас в отель. Порт довольно большой. Работают сотни японцев. Там нет ни подъёмных кранов, ни машин вообще, и все портовые работы, погрузка и разгрузка выполняются руками рабочих. Рабочие выполняют свою работу с пением, криками, и мне это очень понравилось.

Рикши ездят очень хорошо. Примерно четверть часа нас везли по узким извилистым переулкам, по странным площадям, по разным кварталам. Переулки настолько узки, что, когда встречаются два рикши, им приходится быть осторожными, чтобы не задеть друг друга.

В Азии люди не любят ходить по обочине улицы, они в основном ходят посередине улицы. Мой рикша бежит, и ему каждую секунду приходится сворачивать в сторону, чтобы пропустить людей. Уже более получаса мои рикши бегут по узким извилистым улочкам. Они устали, вытирают пот. Мне кажется, что, если бы я пробыл здесь всю жизнь, я бы не смог запомнить плана такого лабиринта переулков, так ловко переплетающихся друг с другом. Здесь всё в миниатюре: люди, улицы, столбы, сады. Нас провозят мимо магазинов со странными товарами. На улице много людей, и все внимательно смотрят на нас, рассматривая странных белых людей. Появляются какие-то японские ребята, которые бегут за нашими рикшами и, обгоняя нас, пристально смотрят на наши лица, нашу одежду, и вот мы выезжаем на широкую улицу. Дома стали больше, здесь уже ходит трамвай. Водитель трамвая и кондуктор ещё совсем молодые мальчики, лет 15-16 в шапочках с какими-то японскими надписями. Когда я смотрю вдоль улицы, мне кажется, что всё жёлтое. Люди, дома, улицы и даже небо.

Нас привозят в отель, и мы снимаем номер. Вот и комната: ни мебели, ни кровати, ни постельного белья. Более того, мы не знаем ни одного слова по-японски. Хозяин подходит к нашей двери, хлопает три раза в ладоши, я понимаю, что в Японии это звонок колокольчика. «Я прошу вас войти». Слава богу, он знает несколько слов по-английски и несколько слов по-немецки. Но, что он от нас хочет — он предлагает нам принять ванну. Я чувствую небольшое раздражение: только утром у нас на корабле я был в душе. Жаловаться не помогает. Я иду в ванную. В комнате нет двери, и она полностью закрыта занавеской. Ванна выглядит как чаша с водой. Плюс ко всему, есть горничная, которая должна помочь мне раздеться, умыться, намылиться, растереться и снова одеть меня. Кроме того, часто приходят помощники, делают то, что нужно, и уходят. Я со вздохом отказываюсь от всего и выхожу из ванны. Девушка смотрит на меня как на сумасшедшего. Захожу обратно в комнату, устал с дороги — хоть ложись на расстеленный коврик. Я внимательно осматриваю комнату. Помимо коврика в комнате есть ящичек с песком, небольшой шкаф, ваза с цветами и пара картин, висящих на стенах. Слава богу, здесь есть скамейки, можно хотя бы присесть.

Мы почувствовали себя такими потерянными, такими беспомощными.

Более того, уже сильно хочется есть. Вышли на улицу в поиске ресторана, видим туристический офис. Заходим туда и радуемся: один говорит по-английски. Мы спрашиваем о европейском ресторане. Он достаточно дружелюбен, даёт нам адрес гостиницы «Централ» и сообщает, что там также есть европейский ресторан. Я звоню в отель, интересуюсь. У них есть для меня комната, и они пришлют кого-нибудь, кто облегчит наш переезд. Прошло пару часов, и мы переехали и поели европейской еды. После этого мы пошли спать. Как оказалось, мы так устали, что проспали весь вечер и всю ночь.

Утром у нас появились два гостя. Первым пришёл детектив, постучал три раза, снял обувь, вошёл в комнату, показал значок и сразу начал спрашивать, кто я. Откуда я? Какая у меня работа? Почему я еду с женой, как долго я пробуду в Японии, куда я еду, из-за чего я еду, буду ли останавливаться в других японских городах? Спрашивает и записывает мои ответы своими иероглифами. Всё время, пока он говорит, он улыбается, но кажется, что улыбка у него механическая, и когда он ушёл, я был счастлив. Через полчаса в дверь постучался европеец. Я прошу войти. Входит мужчина, и мои глаза загораются. Пришёл мой друг из Сан-Франциско Шварцман. Он учился в университете в Беркли в Америке и, насколько мне известно, уехал из Сан-Франциско в свой дом в Кишинёве. Домой он не поехал, и по дороге остановился в Токио, где поступил в японский университет.

— Как ты узнал, что мы здесь? — спросил я его.

— Очень просто, — ответил он мне. — В прессе появилось сообщение обо всех белых пассажирах, приехавших сюда из Сан-Франциско. Я увидел ваше имя и адрес. Но адрес уже изменился. Ты прожил там всего полдня. Но там мне сказали, куда ты переехал, и вот я тебя нашёл.

Он поставил перед собой задачу помогать мне всё время, пока я буду в Иокогаме, и я с радостью принял это предложение. Он здесь уже давно, отлично знаком с местной заграничной колонией белых, также знает многих японцев из числа интеллигенции и студентов, и самое главное, немного знает японский язык и хорошо знает город, с которым без него я даже не соприкасался. Только в последние несколько дней, которые я провёл в Иокогаме, я начал немного ориентироваться в городе и часто выходил на улицу один.

Я встретил очень мало евреев в Иокогаме. Они там из разных стран, встречаются американцы, англичане, жители Багдада, голландцы, даже из Африки и Австралии, немцы и парочка русских и поляков, но они не связаны между собой. Некоторые из них даже не знают, евреи ли они. Здесь нет ни одной еврейской организации, ни синагоги, ни благотворительного фонда, ни кладбища. Я слышал только об одном г-не Гинзбурге, который лично помогал сильно нуждающимся работникам и эмигрантам. Гинзбург происходил от наших русских евреев. Через полгода, благодаря сотрудничеству с ХИАС[5], отправившего г-на Мэйсона[6] на Дальний Восток, здесь был создан первый еврейский благотворительный центр под названием «Помощь жертвам войны». История создания центра очень интересна. И я перескажу её вам.

Однажды я вышел прогуляться, лучше сказать, рассмотреть город. Я переходил с одной узкой улочки на другую извилистую узкую улочку. Меня интересовали дома, почтовые отделения, магазины, торговля, полиция, солдаты, рабочие. И так, я гулял целый час. Мне всё тут было интересно. Я — в другом мире, где всё такое разное, такое странное. И вдруг слышу крик чистым, красивым народным идишским голосом:

— Мотл, на тебя жалоба, куда ты бежишь? Помни, от макак тебя ждёт неприятный конец. Вернись в конюшню.

Сначала я с большим удивлением подумал, что это сон. Здесь, в кривых, узких, извилистых переулках с маленькими домиками, с шикарными садами и фантастическими птицами и животными — такой домашний деревенский идиш: но здесь я снова слышу тот же крик. Смотрю в ту сторону откуда раздался крик. Сначала вижу еврейку лет сорока, недалеко от неё мальчик 13-14 лет. Я подхожу к женщине.

— Ты живёшь здесь, в Иокогаме? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает она мне. — Красивая жизнь. Мы залезли в нору и не знаем, где мы, ни здесь, ни там.

— Что это значит? — спрашиваю я ею.

— Николай Николаевич[7] отправил меня из дома в начале войны в 24 часа. Я оставила всё, что было, и пошла куда глаза глядят. Слава Богу, мне удалось спасти двоих моих детей, мальчика и девочку от великого пожара. Мой муж в Америке уже восемь лет. Вот уже два года я брожу от поезда к поезду, из эшелона в эшелон, из комитета в комитет. Пока мы не оказались в Харбине. Там в комитете нам сказали, что в Америку легче выехать из Японии. По пути адрес моего мужа затерялся и его невозможно найти отсюда. И я не видела весточки от него уже больше трёх лет. Я сижу здесь, пока муж не узнает о нас и не пришлёт мне и нашим детям билеты на корабль. Вот я уже почти год брожу по конюшне с другими животными и не вижу конца бедам. Я не могу вернуться в Россию. Мой город оккупирован врагом. Я также не могу поехать к мужу. Мы оба потеряли друг друга. Я не знаю, где он, он не знает, где я. Я даже не знаю, жив ли он вообще. Короче говоря, горько, даже если взять и кинуться в воду.

— Таких, как ты, много? — спрашиваю я её.

— Более двухсот, — отвечает она.

— Кто за вами присматривает? Как еда, сон?

— Некоторые из нас работают. Занимаются домашними делами, стирают, гладят. Есть семь профессиональных рабочих… портные, швеи — они тоже подрабатывают. И господин Гинзбург и две дамы, которые к нам приходят, часто нас немного выручают. Сон? Мы спим здесь, в конюшне. Вот вам и еда, и сон, и пребывание здесь, среди азиатов.

— Можете ли вы показать мне, где вы все живете?

— Конечно, — говорит она, — здесь, в конюшне.

Как только я вошёл, все жильцы окружили меня жалобами и мольбами спасти их. Они признали во мне американца, а раз так, я могу сделать для них всё на свете. Я начал спрашивать их, из каких они городов, как давно они в Иокогаме, какие шаги они предприняли, чтобы связаться со своими мужьями, друзьями и знакомыми в Америке. И вот ряд историй, одна другой страшнее, одна другой ужаснее, истории о том, как их выгоняли из своих городов, из своих домов, о бегстве из города в город, о голоде, лишениях, холоде, различных иудейских и христианских комитетах, о поездках с эшелонами, о передвижении из города в город, о нанесении им повсюду величайших оскорблений, о пытках, о травле, издевательствах, о гонениях из одного места, при недопущении в другое, и о смерти от голода, о том как они ночевали в вагонах где-то вдали от станций, терпя адские муки.

Истории о голоде в глубинке России, под Уралом, в Сибири, о пересечении российской границы, об утерянных, украденных паспортах, прописках, адресах, изгнании в Японию, об отсутствии каких-либо связей с самыми близкими людьми в Америке.

Что я мог для них сделать? Что я мог сделать, чтобы помочь им? Объяснять им, что я ничего не могу для них сделать, значило бы лишить их всякой надежды на спасение, всякой иллюзии, что у них снова будет дом со своими близкими и любимыми.

Я рассказал им о евреях в Америке, с которыми свяжусь, чтобы облегчить их приезд в Америку, что нетрудно будет найти там их близких через еврейские газеты. Я их всех запишу и отправлю в ХИАС в Америку и надеюсь, что ХИАС сделает для них всё, что в его силах. Я получил от них полную информацию и пообещал им отправить её в Америку в течение нескольких недель, и я говорил, что более чем уверен, что близкие смогут вывезти их в Америку, а то и ХИАС вывезет.

Я вернулся в отель с разбитым сердцем. И совесть не давала мне покоя. Я должен был что-то сделать для них. И я очень многое для них сделал. Через несколько месяцев в Иокогаме уже открылся филиал ХИАС, руководителем которого стал мой друг Казакевич, и вскоре все они были отправлены в Америку, где они начали новую жизнь вместе со своими мужьями и детьми, гораздо лучшую, чем там, в конюшне Йокогамы.

Япония имеет население в 90 миллионов человек, густо населена, не хочет иностранцев. Она охотно выдаёт визы для поездок по стране, но не хочет, чтобы кто-либо оставался в стране. Во всей Японии, наверное, несколько тысяч европейцев, все они представители различных правительств, концессий, импортных и экспортных предприятий, брокеры, агенты-покупатели. Здесь нет работающих европейцев, иммигранты из среднего класса не могут найти здесь работу, а если найдут, то правительство или население найдут способ, чтобы лишить их работы, когда они приедут. Это не антисемитизм. Эта политика используется против всех белых. «Япония только для японцев». Они не знают, что такое еврей, и не знали в то время об антисемитизме.