Как только мы сели на большой корабль «Триест», мы столкнулись с прозаической реальностью: надо было позаботиться о своём багаже, как положено, подготовить «свою палубу» для наших ребят, расставить столы, стулья, диваны, указать каждому, где он будет спать, накрыть нашу палубу сверху грубым брезентом, чтобы защитить нас от палящего солнца и от тропических дождей, обустроить нашим женщинам и детям места для сна в их каютах, вынести нашу кухонную утварь и посуду, а также удовлетворить администрацию корабля.

На первый обед у нас были мясо, макароны и по куску хлеба на каждого. И мы все были счастливы. Мы даже не задумывались о том, что нам придётся иметь на кухне лавки, столы, содержать кухню в чистоте, самим мыть посуду, кастрюли и сковородки. Мы договорились между собой встретиться с администрацией, чтобы она предоставила нам скамейки и столы, чтобы нам было где поесть. Китайцы, корейцы и японцы могут обойтись без такой роскоши, но для нас это необходимость.

На следующий день, после завтрака, мы провели первое общее собрание, выбрали старейшину и комитет из пяти человек на первую неделю, который будет заботиться о наших общих интересах, отобрали лекторов, знающих Эрец-Исраэль, назначили учителей иврита для всех, кто этого языка не знал, а таких среди нас было больше половины.

Вскоре все мы лучше узнали друг друга. Все в нашей группе стали чувствовать себя членами одной семьи, коллегами и товарищами единой партии, взявшей на себя очень важную миссию: проложить путь сибирским евреям в Эрец-Исраэль. Мы — первая группа, за нами придут другие, и за «других» мы несём большую ответственность. Нам нужно приготовить для них почву, создать для них что-то. Мы смотрели на себя как на соглядатаев[116] древности. Мы все горели еврейским освободительным идеалом, желанием создать еврейскую родину на Земле Израиля.

Мы познакомились с экипажем корабля — с итальянцами. Они просто влюбились в нашу группу и всякий раз, когда у них появлялось свободное время, присоединялись к нам. Их дружелюбие было настолько велико, что они часто угощали нас хорошей первоклассной едой, различными конфетами и своим итальянским кисловатым вином. Особенно они были добры к нашей малышке, для которой приносили разные угощения. Корабельный плотник приносил ей столики, стульчики, подносы и различные миниатюрные резные изделия из дерева. Самым большим удовольствием для детей было, когда кто-то из экипажа принёс им маленькую обезьянку. Однажды они даже организовали для нас музыкальный вечер, на котором играл их оркестр, а они пели хором.

Мы также познакомились со многими пассажирами. Боже мой, какая только нация там не была представлена, большинство из них принадлежало к народам Дальнего Востока: китайцы, корейцы, японцы, индийцы, но было много итальянцев, англичан, американцев, выходцев с соседних островов монгольской расы. И как это ни странно, мы подружились с сыновьями разных народов, даже с немцами. Но одно исключение было — англичане. Они держались настолько снобистски, настолько изолированно от остального мира, что к ним было невозможно приблизиться. Немцы состояли в основном из обменянных военнопленных офицеров, которые уже несколько лет провели в концлагерях Сибири, где научились говорить по-русски. Их взяли на корабль с одним условием: не выходить ни в одном порту. Кроме того, их держали полностью отдельно, и они не имели права покидать своё отделение. Просто на Триесте они оставались арестованными. И всё же они нас отыскали. Мы им были очень нужны. Так как они не имели права высаживаться на берег, мы должны были купить для них в гавани всё, что им было крайне необходимо в пути. Они дали нам список нужного и деньги на это, а мы должны были принести им заказанное. Мы им это пообещали. И так и было до конца пути. Поэтому однажды они играли для нас, устроили нам музыкальный вечер, и я должен добавить, что они были очень музыкальными и хорошими исполнителями. На второй вечер они пригласили нас к себе и дали концерт только русской музыки.

Путешествие по Китайскому морю — это большое приключение. Море лежало перед нами как зеркало. Оно в хорошем расположении духа и, видимо, довольно нашим кораблём, который скользит по нему так же плавно, так же спокойно и так же гладко, как по рельсам. Публика воодушевлена и чувствует себя хорошо. Шутят, дразнят, рассказывают истории о России, о войне, о колчаковцах, калмыковцах, семёновцах, о красных и белых в гражданской войне, и одна история страшнее другой.

Вот молодой крестьянин-фермер, сибиряк из Тобольска, здоровый и хорошо развитый юноша, рассказывает, как три года назад ему удалось уехать домой из Харбина в Тобольск. Дорога прошла для него гладко до сибирских границ. Он даже слышал от пассажиров, как садист Семёнов, казачий атаман, бушует на станциях от Маньчжурии до Читы, но не обратил на это никакого внимания. Когда он прибыл на вокзал, его схватили какие-то казаки, сняли с поезда и задавали разные вопросы, на которые он искренне отвечал, говоря, что едет в Тобольск к своим родителям, братьям и сёстрам. А потом его начали смертельно избивать и привели в штаб истекающим кровью. Его допрашивали. Там его тоже нещадно избивали. В конце концов атаман объяснил ему, что у него есть два пути на выбор: смерть или вступление в казачье войско из добровольцев и там он излечится от своего большевизма. Он был казаком три месяца, пока ему не удалось бежать через монгольскую степь обратно в Харбин.

Вот ещё один, который был вынужден служить у Семёнова. Всё время службы у него не было имени. Казаки короновали его именем «Жид». Однажды его друг стал протестовать против этого, и по этой причине протестующий получил пулю от своего «начальника»[117] и скончался на месте.

И в различных рассказах отражался ужас гражданской войны, страшной ненависти между красными и белыми, доходившей до того, что очень часто пленных не брали, а убивали на месте. У белых даже погоны срезали вместе с плотью.

Мы уже прошли всё Восточно-Китайское море и приближаемся к Южно-Китайскому морю. Нас отделяет от него пролив между Китаем и островом Тайвань (Формоза). Оба моря по сути являются частью Тихого океана. Каждое утро мы бежим к бюллетеню, в котором сообщается, где мы находимся, а также опережение или отставание нашего корабля от графика.

Итальянский консул в Шанхае возвращался домой на нашем корабле. Многие итальянские шансонетки, работавшие в различных клубах Шанхая и других портовых городах региона, также направлялись домой. Им нечего было делать, и они часто пели хором для пассажиров.

Однажды я подошёл к одной из них и попросил её спеть самую известную итальянскую песню в Америке «О, Мари». Она извинилась, что она не знает её. Я посмотрел на неё с удивлением. Я объясняю, что эту песню поют в Америке во всех магазинах, где работают итальянцы. Она не знает эту песню. Я напеваю для неё мотив. Она не знает его. Она идёт ко второму, к третьему — они не знают. Наконец она подошла к дирижёру. Последний подхватил мотив и с большим энтузиазмом спел её — «О, Мари». Песня понравилась публике, и итальянцу пришлось петь её несколько раз. Потом девушка объяснила мне, что песня сицилийская, а она уроженка Палермо. Она не знает сицилийских песен. Я, конечно, извинился перед ней… Были и любительские вечера пения. Каждый мог петь на том языке, на котором хотел. У нас, евреев, были хорошие певцы, и они часто выступали с русскими, идишскими и еврейскими песнями, и публика их хорошо принимала. Китайские и японские песни претерпели у нас ужасный провал. Европейцы не смогли их выдержать. Публика очень хорошо приняла песни индусов. Большие аплодисменты вызывали только итальянские песни, и итальянский консул, который посещал все музыкальные вечера, был очень воодушевлён большим успехом итальянских песен и очень гордился им.

Для гоев песни на иврите звучали лучше, чем идишские. Такая оценка меня немного раздражала: принижать мой идиш! Поэтому я нашёл утешение в том, что английские песни были приняты ещё холоднее.

Мы жили на палубе и проводили время совершенно отдельно от других пассажиров. Прежде всего, мы все жили, общаясь между собой. Во-вторых, мы жили по-коммунистически. Кроме того, все мы были одной группой друзей, движимой одним желанием, одним стремлением, одним идеалом. Все несли ответственность за каждого и каждый за всех. Рассказывали истории о движениях борьбы за наши идеалы, об оставшихся товарищах, о Земле Израиля, о строительстве нашей страны. Все внимательно слушали. Очень старательно учили иврит. Часто читались лекции об Эрец-Исраэль. Кроме того, я взял с собой в Землю Израиля две книги, изданные в Америке: «Изкор» и «Эрец-Исраэль»[118] Бен-Гуриона и Бен-Цви, и все изучали эти две книги и говорили о них. Часто читались целые главы. Люди скорбели о необыкновенных героях, павших в борьбе за нашу страну, а книга «Эрец-Исраэль» вдохновляла и призывала нас к здоровой нормальной жизни в еврейской общине.

А воспалённое воображение рисовало прекраснейшие картины. Мы гордились тем, что мы в числе первых халуцим, поехавших в Израиль, мы были счастливы, что являемся авангардом, и дела у нас идут очень хорошо.

Но, как мы будем жить там? Наше путешествие только началось. Мы сгорали от нетерпения.

Все, кроме одной девушки, сибирячки из Иркутска, чувствовали себя превосходно. Всю дорогу девушку мучила морская болезнь. Она была больна, в шоке, думала, что умирает, и звала на помощь мать по-русски. Мы перепробовали всё, но ничего не помогло. Обращались к корабельному врачу, но он тоже не смог ей помочь. Но как только мы останавливались где-нибудь в порту, и она чувствовала сухой воздух, она снова выздоравливала и чувствовала себя также хорошо, как и мы все. Путешествие из Шанхая в Гонконг заняло десять дней, и 23 апреля мы остановились в гавани Гонконга и ту ночь провели на корабле, не высаживаясь в порту.