В это время происходила большая миграция больных людей, особенно тех, кто болел туберкулёзом, по всей Америки, а это означало, что врачи могли рекомендовать больным изменить климат на более мягкий и тёплый Лос-Анджелеса. И многие из больных были рабочими. Положение рабочих-туберкулёзников было ужасным. Каким-то образом они собирали деньги на поездку — может быть, на несколько долларов больше на первое время, и вскоре у них не было возможности жить, лечиться, и они были вынуждены обращаться к социальному обеспечению, причём помощь они получали не всегда и часто даже голодали. И их было много. Врач, специалист по заболеваниям лёгких, однажды рассказал мне, что около сорока процентов населения Лос-Анджелеса страдает заболеваниями лёгких. В то время у больных часто бывало кровотечение, и не было денег ни на врача, ни даже на еду для больного. Этот вопрос особенно интересовал членов рабочего кружка, которые чувствовали бремя помощи своим братьям рабочим, и они решили построить санаторий. Началась лихорадочная работа в этом направлении. И работа увенчалась успехом. Они купили участок земли в тридцати милях от Лос-Анджелеса, недалеко от городка Монровия в Дуарте, с несколькими заброшенными домами. Оба дома не имели ни окон, ни дверей. Зато здесь было много земли — заброшенной земли. Судя по остальным признакам, здесь когда-то была апельсиновая ферма. И именно здесь должен был быть построен санаторий. Спустя некоторое время мой друг Аарон Шапиро встретил меня на улице и спросил, хочу ли я стать директором санатория. Я сразу согласился и поехал через несколько дней. Мне очень понравился этот район. Город Монровия — тропический рай, окружённый апельсиновыми деревьями, зелёными круглый год. Дорога из Монровии в Дуарте проходит по оранжевым кедрам. Где бы вы ни шли и не стояли, кругом чудо. Местность полностью залита сияющей красотой калифорнийского солнца. Вокруг зелено — сад Божий.

Я подъехал к санаторию, и моё настроение резко ухудшилось. Там уже находилось шесть больных, которых пришлось госпитализировать сюда, несмотря на то, что «санаторий» находился в столь плачевном состоянии. Врача на месте не было, единственным врачом в санатории был доктор Блес, который приходил сюда каждую субботу, раз в неделю. Не было даже медсестры. Весь персонал состоял из поварихи, госпожи Беркович, румынской еврейки, а теперь и меня. У нас не было никаких медикаментов, ни лекарств, ни даже термометров. Больные лежали на койках в антисанитарных условиях, у них не было даже шкафчиков.

Первые несколько дней я был в отчаянии, просто не знал, с чего начать. По всем вопросам мне пришлось обращаться к руководителю всей деятельности санатория в Лос-Анджелесе — Бернарду Коэну. Что меня особенно потрясло, так это ответственность перед пациентами. Что делать, если кому-то плохо? Что делать, если появилось кровотечение? Сначала я связался с Министерством здравоохранения правительства США, чтобы прислали мне литературу о том, как лечить больных туберкулёзом. Ещё я сразу узнал, что недалеко от нас есть хороший, хорошо оборудованный санаторий со множеством врачей. Мне также рассказали, что главным врачом санатория является доктор Джонсон. Я решил с ним встретиться. Позвонил ему, и мы договорились о времени встречи. Я приехал к нему в оговорённое время. Я рассказал ему о нашем так называемом санатории. Он был очень заинтересован и пообещал мне прийти завтра. Он также отметил, что поможет нам всем, чем сможет, но не хочет, чтобы ему платили. В целом он произвёл на меня редкое хорошее впечатление. Он действительно не стал долго ждать и пришёл на следующее утро, осмотрел всех пациентов, объяснил мне, что нужно каждому, и вошёл вместе со мной в мою комнату. Там он меня отругал. Почему мы привозим сюда больных и не имеем для них самого необходимого. Однако он заверил меня, что будет приходить сюда часто и приносить все, что нам так отчаянно нужно.

На следующий день он снова приехал на своей большой машине и действительно привёз термометры, аптечки и лекарства для всех тех, кого он осмотрел, а также оставил мне различные медикаменты в коробках, пакетах и бутылочках и показал, когда и как их использовать. Через несколько дней с нами случилась очень большая беда — наш санаторий затопило. Воды нашей реки вышли из берегов и затопили всю территорию, даже двор, и дошли до матрасов на кроватях наших больных. Нам пришлось переместить пациентов в большой дом, за исключением одного, по-видимому, Розенберга, которого врач запретил мне перемещать. Поезда перестали ходить, и мы не смогли получать продовольствие из Лос-Анджелеса. В большом отчаянии я позвонил по этому поводу в наш офис в Лос-Анджелесе. Мне объясняли, что обеспечить больных питанием невозможно. Я позвонил доброму доктору Джонсону, и он обещал мне предоставить всё необходимое при первой же возможности. Тем временем мы голодали. Утром мы съели все, что было, а в обед нам нечего было готовить и нечего давать пациентам, а больные просили еды. Я объяснил им ситуацию, но они не захотели меня слушать, и в итоге произошёл скандал.

Я был в отчаянии и чувствовал себя очень виноватым перед пациентами. Я пытался пойти за покупками, залезая глубоко в воду, пока вода не оказалась на уровне моих ног. А потом стало ещё глубже, и мне пришлось идти больше мили по затопленной пустынной местности. Я испугался и в отчаянии повернул назад к большому дому. Мне жаль больных, они умирают — я не могу им помочь. Я снова позвонил в офис, рассказал им о скандале, но мне ответили, что ничем не могут мне помочь в данной ситуации. А толпа больных тем временем самым решительным образом протестует против всего. Я оказался в очень плохой ситуации. Лишь с наступлением вечерней темноты я заметил приближающуюся к нам машину, ехавшую глубоко в воде. Ещё до того, как она въехала в наш двор, я сказал, что это машина доктора Джонсона. Ещё я узнал большую вмятину на крыше машины. Мою радость тогда трудно описать. Мы с поварихой выбежали ему навстречу и от всей души благодарили его. Мы приветствовали Мессию, нашего Спасителя. Пациенты также были очень рады. Он вышел из машины, и мы помогли ему снять посылку с хлебом, яйцами, маслом, сыром, мясом, овощами, фруктами и другими продуктами. Затем он вошёл, чтобы осмотреть пациентов, влез глубоко в воду, чтобы осмотреть Розенберга, которого мы оставили в его койке. Я присоединился к нему, и он похвалил меня за то, что я не перевёл Розенберга с его места. Повариха пошла на кухню, чтобы приготовить ужин для пациентов, а доктор зашёл вместе со мной в мою комнату. Когда я рассказал ему о бунте больных и ещё раз поблагодарил его за поистине мужественный поступок, он ответил несколькими словами из своей личной жизни. Восемь лет назад его жена умерла от туберкулёза, он очень её любил. Тогда он решил посвятить всю свою жизнь борьбе с этой болезнью. И он очень рад помочь моим бедным пациентам, чем может.

Несколько дней спустя пришёл главный администратор Коэн, отругал пациентов за их скандал и закончил свою речь словами, что те, кто недоволен, могут немедленно покинуть это место. Но толпа молчала и не двигалась. И на этом инцидент был исчерпан.

Вскоре к нам добавились семейный врач, медсестра и экономка. Улучшения происходили каждый день. Оба дома были отремонтированы, пришли пациенты — наш санаторий начал разрастаться и принимать надлежащий вид.

Но я там пробыл недолго. Из разговоров больных между собой в течение целых дней о своей болезни я начал подозревать, что заразился от них, болен и нахожусь на грани смерти. Я даже начал узнавать в себе все симптомы болезни. Я немедленно пошёл к доктору Блесу, которого попросил меня хорошо осмотреть. Он меня внимательно прослушал и объяснил, что умереть можно от чего угодно, но только не от моих лёгких, которые крепки как железо.

Тем не менее я решил бросить работу и уехать в Сан-Франциско. Перед отъездом из Лос-Анджелеса я как-то встретил в машине повариху санатория. Я расспросил обо всех пациентах, и она рассказала мне, что Розенберг умер очень романтичной смертью.

Однажды они все завтракали. Среди них сосед Розенберга по палате. Он был доволен: Розенберг прошлой ночью не кашлял, позволив ему спать спокойно всю ночь. Доктор немедленно послал сострадательную медсестру посмотреть, что с ним не так. Через несколько минут все услышали отчаянный крик сестры, и все побежали в палату Розенберга. Они нашли его мёртвым, а медсестру лежащей у него на руках. И им предстояла трудная работа: схватить его за руки и освободить лежавшую сестру. Медсестра, когда пришла в себя, сказала, что пришла к нему и пощупала пульс. Он лежал с закрытыми глазами и не подавал признаков жизни, но, когда она стала слушать его сердце, он открыл глаза, обнял её и крепко прижал к себе. Он умер, а она потеряла сознание.

Могу лишь добавить, что он был самым несчастным из всех пациентов. Два года боролся с лишениями, пока не открылся санаторий. Всегда был один. К каждому приходили в гости родственники, друзья, знакомые, а им никто не интересовался. Все получали письма, а он — никогда. И какими жадными глазами он всегда смотрел на посетителей и переписку, но в последний момент отплатил всем и за всё.